Дочитывать книгу про ядерное оружие в дни, когда Израиль и Иран друг друга яростно бомбят, было особенно иммерсивно. Хотя, как пел Илья Лагутенко еще 20 лет назад, эти новости здесь никогда не закончатся — совсем недавно был конфликт Индии и Пакистана (две ядерные державы), да и нас «легкомысленными фразочками про радиоактивный пепел», увы, начали «радовать» задолго даже до февраля 2022 года. «Пусть не наши пальцы на красных кнопках — всем нам есть что терять, если на эти кнопки все-таки нажмут», — пишет научный журналист Марк Волвертон в введении к «Бомбе». Мы посмотрели «Оппенгеймера» и прочитали «Хиросиму» (это как минимум), и зачем нам, казалось бы, еще одна книжка на эту тему? А Волвертон раскрывает её очень обстоятельно и обаятельно — не «органично и в духе Эйдельман», но без алармизма, зауми и попсы. От открытия расщепления атома до появления в Сети мануалов по сборке бомб («обратно Бомбу не “распридумаешь”», как известно) — книга действительно работает как краткая история ЯО, а выводы мы сделаем сами.

После Второй мировой войны и даже спустя какое-то время после того, как Бомбу получили русские, существовали две основные точки зрения. Сторонники одной считали атомную бомбу оружием геноцида, тотального разрушения и вестником конца света; сторонники другой — очередным инструментом в военном репертуаре, просто больше и громче. В правительственных и армейских кругах преобладала вторая позиция, поэтому некоторые лидеры всерьез подумывали применить атомные бомбы в Корейской войне и других конфликтах. С появлением водородной бомбы и ее многократно усиленной мощи стало сложнее называть ЯО очередным удобным военным инструментом, но многие по-прежнему настаивали, что маленькие бомбы вполне можно применять для ограниченных тактических целей, не спровоцировав при этом Третью мировую.

И все же, когда выпадал шанс продемонстрировать предположительную пользу ядерного оружия, никто на это не решался. Грозили, готовились, слали бомбардировщики к границам врага, переводили ракеты в повышенную готовность, но в самый последний момент всегда делали шаг назад.

Почему? Не потому ли, что те, кто должен принять решение, — а это всегда один человек, будь то президент или генсек, — осознавали, что предсказуемые эффекты ЯО перевешивает страшная неизвестность возможных последствий? Что есть и другие варианты? Что с точки зрения практичности и рациональности ЯО, по сути, бесполезно и бессмысленно? Что, независимо от нашего мнения о ядерном табу, ни один мировой лидер не хотел его нарушать после стольких лет и становиться, по словам президента Меркина Маффли из «Доктора Стрейнджлава», «величайшим массовым убийцей со времен Адольфа Гитлера»? Со времен Второй мировой каждый, кто вставал перед этим выбором, принимал правильное решение. До сих пор.

Когда создали водородную бомбу, среди прочего ее расхваливали за разрушительную мощь — куда больше, чем у «жалкой» атомной. Считалось, что чем бомбы больше и мощнее, тем они лучше. Поэтому, например, 20-мегатонная водородная, очевидно, превосходит 20-килотонную атомную. Эти соображения основывались и на том, что мощь оружия на основе деления ограничена физическими принципами, а мощь водородного можно наращивать до бесконечности. Чем, собственно, США и СССР какое-то время и занимались — видимо, надеясь запугать друг друга все более мощными бомбами.

Но обе стороны поняли: после определенной отметки гонка становится контрпродуктивной. Вражеских целей не так уж много, они не такие уж огромные. Одно из первых возражений Оппенгеймера против водородной бомбы заключалось в том, что ее можно применять только против действительно крупных целей, то есть городских агломераций, а в СССР их попросту слишком мало; вообще-то, в самих США найдутся цели получше. Его слова пропустили мимо ушей, но потом стратеги разглядели в них смысл и заговорили о таких вещах, как «избыточная мощность» и «взорванные руины». Спор закончил Советский Союз, когда в 1961 году разработал стомегатонную бомбу и понял, что не может ее протестировать, не причинив ущерба себе же. Ученые ограничились испытаниями 50-мегатонной, которая тоже причинила достаточно разрушений.

Другой фактор — то, что стремление к повышению мощности оружия потеряло свою важность из-за растущей точности носителей, а если конкретно — из-за МБР. Когда есть ракета, которая может ударить в радиусе нескольких километров или даже метров от цели, уже незачем бить по широким площадям с намного меньшей точностью.

<…> В начале книги я заявил, что ядерное оружие в корне отличается от традиционного и что это не просто очень большие бомбы. Но и здесь есть противоречие. Многие факторы, уже больше 70 лет мешавшие их применять, связаны как раз с мощностью: контролировать эту силу после того, как ее высвободишь, уже невозможно. Иными словами, никто не пользовался ЯО именно потому, что это просто очень большие бомбы — настолько большие, что бесполезны на практике.

Их главная польза — не практическая, а психологическая. Мы считаем их предвестниками конца света, поэтому можем ими угрожать или использовать в качестве инструмента давления, но из-за этого же боимся применять их по назначению.

Вот как работает (к сожалению или к счастью) мой мозг:

— вижу новость о новом фирменном стиле медиа «Инк» (правда хорошее медиа, периодически его читаю, нравится)

— узнаю, что в ноябре пропустил новость о новых владельцах (раньше сайт назывался Inc. Russia, а потом что-то случилось, и американская франшиза больше не ага)

— из ноябрьской же новости узнаю, что главредом стал Андрей Ходорченков, а издателем — Людмила Цой, раньше работавшая замом Алексея Фурсина в департаменте предпринимательства и инновационного развития Москвы

— о, а это не дочь Сергея Цоя, бывшего пресс-секретаря Юрия Лужкова и мужа Аниты Цой, работавшего в «РусГидро», а сейчас в «Роснефти»?

— нет, Алексеевна, не дочь (попутно нахожу, кто у Людмилы Цой супруг, что экс-министру здравоохранения Казахстана Алексею Цою она тоже не дочь, у того трое сыновей, и, заодно, чтобы два раза не вставать, сколько лет сыну Аниты Цой)

— тупиковая ветка, возвращаемся

— про Андрея Ходорченкова пишут, что он работал директором по диджитальной контент-стратегии в Independent Media, главредом сайта «Популярная механика», директором по контенту сервиса «Яндекс.Кью», главредом сайта «Эхо Москвы», а также принимал участие в создании фонда «Нужна помощь» и проекта «Такие дела», но я такой старый, что помню его еще как директора по развитию телеканала «Дождь», и такой умный, что понимаю, к сожалению, почему про это не пишут

— о, а еще же Ходорченков играет Троицкого у Серебренникова в «Лете», да? проверяю по «Кинопоиску»: да, играет. и еще одна роль в фильмографии — фильм «Пацаны везут Morphine» (2017)

— смотрю фильм о том, как жители Брянска в 1999 году позвали на фестиваль в Брянске Morphine, а те внезапно согласились, но лидер группы Марк Сэндмен умер и Брянск так, получается, и не увидел

— Ходорченков играет Сэндмена, короткометражка прикольная

— левой рукой нахожу интервью прототипа героя («Хочу вас огорчить: большая часть событий — художественный вымысел. Но фильм в целом мне понравился»), правой пытался найти на «Яндекс.Музыке» песню «Дилер» из альбома Дельфина «Не в фокусе», которая построена на сэмпле саксофона из песни Morphine «A Head With Wings»

— хрен-то там мне, а не страшная песня про наркотики «Дилер» на «Яндекс.Музыке», но хорошо, что у нас пока еще есть ВК

В итоге прошел час, я с лицом лица, кучей открытых вкладок и мыслями о мемах про «Вы находитесь здесь», и что, и зачем, и куда, и почему всё такое сука интересное!

Фантастическая работа, конечно.

Расовые предрассудки могут выступать исходным фактором, который формирует напряженность и вызывает наступательную панику — отсюда и соответствующее восприятие избыточного насилия как случившегося на расовой почве. Но наступательная паника обладает своей динамикой и функционирует независимо от расизма.

https://discours.io/articles/chapters/rezonans-udara

Еще школу не окончил, а уже стал отцом — всего-то разок переспал с девушкой друга, почти случайно, потому и без защиты. Теперь и со своей подругой надо объясняться, и перед корешом неловко, и юная мамаша свалила в закат, бросив с мелким. Еще и в банде проблемы, и батя за решеткой, и брата кто-то застрелил по беспределу. Короче, у Мэверика Картера из Садового Перевала не жизнь, а песня — не хватает только, чтобы подруга от него тоже залетела. Упс, сглазил…

«Розы на асфальте» Энджи Томас и сами по себе неплохи, но важно, что это приквел её книги «Вся моя ненависть», и в радости узнавания героев есть свой особенный кайф. Подавляющее большинство — конечно, афроамериканцы, и тут, в отличие от «Ненависти», расизм не выступает главной темой (про него даже шутят), но можно подумать, что у черных братьев и без этого мало проблем. Вообще, дело же не в цвете кожи, когда тебе нужно резко повзрослеть и понять, что теперь ты несешь ответственность не только за себя, но и за семью. Этим «Розы» и должны быть близки каждому.

По радио передают 1st of tha Month группы Bone Thugs-N-Harmony, и Дре кивает в такт, а у меня даже на это сил нет, так вымотался. Закрыв за Кингом дверь, уложил Малого и думал придавить часок-другой, но так и не уснул, все думал о нашем разговоре.

— Че как, братец? — оборачивается Дре.

Я откидываюсь на спинку сиденья.

— С утра Кинг заглядывал, я ему передал, что ты велел.

— И что он?

— А ты как думаешь? Разозлился, но обещал завязать. — Вру, понятное дело, не подставлять же лучшего кореша.

— Вот и славненько, — кивает Дре. — А сам что такой кислый?

— Твоя Андреана когда стала спать нормально?

— Что, уже с ног валишься? — смеется он.

— А то! За все выходные глаз не сомкнул.

— Терпи, никуда не денешься. Скажи спасибо, что других дел нету и в школу не надо. Коротышке своей сказал уже?

Он имеет в виду Лизу. В моей коротышке от силы метр шестьдесят, но мячи она забрасывает получше иных верзил.

Я задумчиво кручу одну из тугих косичек, которые она заплетала мне неделю назад, когда мы сидели у нее на крыльце. Вокруг летали светлячки, стрекотали цикады… мир и покой.

— Нет, — вздыхаю, — пока случая не было зайти, а по телефону разве такое скажешь?

— Смотри, сама на улице узнает.

— Да никто ей не скажет.

— Ага, щас! Будешь тянуть, дождешься пинка под зад.

Можно подумать, так легко пойти и рассказать. Лиза с ума сойдет, и неважно, что мы с ней были в ссоре, когда я спутался с Аишей. Главное, спутался, и точка.

— Я пока не готов разбить ей сердце, Дре.

— Думаешь, будет легче, если она узнает от других? Поверь, брат. Мне самому неслабо везет, что Киша до сих пор со мной после всего, что я натворил.

— Да ну брось, вас с Кишей водой не разольешь.

— Надеюсь, — смеется он. — Скорее бы расписаться.

— Все равно трудно поверить, что ты… женишься. — Даже само слово произносить как-то неловко. — Я тоже Лизу люблю, но представить себя с ней навсегда…

— Это ты сейчас так говоришь. Настанет день, и все изменится, увидишь.

— Вот еще! Я свободный человек.

— Поглядим, — хмыкает Дре.

По радио звучит Hail Mary Тупака Шакура, самое то для меня. Он лучший, даже не верится, что уже почти два года его нет. Помню, как по радио сообщили о том, что его подстрелили в Вегасе. Я тогда подумал, что он выкрутится и на этот раз — в Нью-Йорке пять раз стреляли, и выжил. Чувак казался непобедимым, однако же через несколько дней помер.

Во всяком случае, так говорят.

— Эй, слыхал новости? — спрашиваю. — Тупак жив!

Дре смеется.

— Да брось ты, расскажи еще про конец света в двухтысячном.

Про этот двухтысячный на всех углах талдычат. Сперва надо девяносто восьмой пережить.

— Не знаю, правда или нет, просто по радио сказали, мол, он укрылся на Кубе у своей тетки Ассаты, потому что власти охотятся за его головой.

— Да ну, Билл Клинтон не стал бы трогать Тупака.

Ма тоже за Клинтона, говорит, он почти все равно что черный президент.

— Ну не скажи, у Тупака вся семья «Черные пантеры», а в песнях слишком много правды. Ходят слухи, он вернется в 2003-м.

— Почему в 2003-м?

— Через семь лет после как бы смерти. У него же все на семерку завязано. Стреляли седьмого числа, а умер на седьмой день, ровно через семь месяцев после того, как выпустили альбом All Eyez on Me.

— Совпадение, Мэверик.

— Нет, ты послушай! Он умер в четыре часа три минуты — четыре плюс три будет семь. Родился шестнадцатого, опять семь — один плюс шесть.

Дре задумчиво потирает подбородок.

— А умер в двадцать пять лет…

— Вот, два плюс пять! А посмертный альбом, где он Макавели, как называется?

— «Теория седьмого дня».

— Именно! Говорю тебе, он нарочно так задумал.

— Ну хорошо, допустим, — говорит Дре. — Но почему семерка?

Я пожимаю плечами.

— Наверное, священное число… не знаю. Надо будет разобраться.

— Ладно, признаю, выглядит подозрительно. Но все же Тупак умер.

— Ты же сам говоришь: подозрительно.

— Да, но только трус станет прятаться и притворяться мертвым, а Тупак трусом не был. Пусть правительство за ним и охотилось, он скорее погиб бы с честью.

Да уж, кем-кем, а трусом Тупака не назовешь. Он бы прятаться ни от кого не стал.

— Ладно, сделал ты меня.