Исследовательница советского быта Наталия Лебина написала книгу о массовом строительстве жилья в послесталинские годы, которая заставляет задуматься, заслуживают ли хрущёвки хейта и презрения, с которыми им часто приходится иметь дело. Контекст очень важен, напоминает Лебина: если вам кажутся маленькими эти кухни или веселит совмещенный санузел (ни разу не слышал шутку про «Гаванну»), стоит вспомнить, что условия жизни у большинства (не только в СССР, в Европе и США тоже) в то время были хуже в разы. «Индивидуальные ванны в Москве в 1947 году имелись менее чем в 10% домов»: в 2024-м сложно представлять, а прошло-то всего ничего. Переезжая в хрущёвки из коммуналок и бараков, люди были счастливы: у них появлялось свое жилье. Роль хрущёвок в истории в этом плане трудно переоценить. В своих «научно-популярных очерках» Лебина перебарщивает с цитатами из «Крокодила» и подозрениями, что мы чего-то не поймем («Люди делали снимки, используя так называемые пленочные фотоаппараты»!), но в целом, конечно, хорошая книжка.

В послевоенном мировом социуме уже на рубеже 1940–1950‐х годов получила широкое распространение идея индивидуализации жилого пространства. В Европе интенсивно шло возведение доступных многоквартирных домов для широкого потребителя. Во второй половине 1950‐х годов Советский Союз стал соучастником осуществления всемирной идеи решить жилищный вопрос с помощью типовых квартир. Это «неофициальное присоединение» нашло отражение в советских партийно-государственных документах 1957 года, который и без того был наполнен знаковыми событиями. Среди них планетарно важными стали VI Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Москве 28 июля — 11 августа; запуск первой в мире межконтинентальной баллистической ракеты Р-7 20 августа; вывод на орбиту первого в мире искусственного спутника Земли («Спутник») 4 октября; спуск на воду первого в мире атомного ледокола «Ленин» 5 декабря. Многократное повторение здесь слова «первый» вполне оправданно. 1957 год запомнился и курьезами, связанными с именем Хрущева. Весной началась эпопея празднования 250-летия Санкт-Петербурга (тогда Ленинграда). Этот юбилей вообще-то планировали отмечать в мае 1953 года. Однако сразу после смерти Сталина пышный праздник не рискнули проводить. А вот 16 мая 1957 года в СССР учредили медаль «В память 250-летия Ленинграда». Через пять дней, 22 мая, Хрущев выступил на совещании работников сельского хозяйства областей и автономных республик СССР и предложил идею «догнать в ближайшее время США по производству мяса, молока и масла на душу населения». Самоуправство лидера, явно рвавшегося к единоличной власти, вызвало достаточно обоснованное раздражение у представителей бывшей сталинской высшей номенклатуры. В стране назрел политический кризис. 29 июня пленум ЦК КПСС снял со всех постов и вывел из состава партийных руководящих органов представителей так называемой «антипартийной группы» — Вячеслава Молотова, Георгия Маленкова, Лазаря Кагановича и «примкнувшего к ним» Дмитрия Шепилова. Неуклюжую партийную формулировку острословы тех лет мгновенно переделали в самую длинную оппозиционную фамилию — «Ипримкнувшийкнимшепилов». А 31 июля появилось постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР «О развитии жилищного строительства в СССР». Оно демонстрировало новые гуманистические цели советской социальной политики, совпадавшие с общемировыми тенденциями. В отличие от достижений в космосе и ядерной энергетике, где Советский Союз действительно был в 1957 году первым, в сфере типового домостроения он выглядел как «Ипримкнувшийкнимшепилов». Советские высшие партийные и государственные инстанции считали необходимым, как указывалось в постановлении, «в ближайшие 10–12 лет покончить в стране с недостатком в жилищах». Решить такую задачу казалось возможным с помощью жесткого соблюдения норм типового строительства.

Июльское постановление 1957 года можно считать законодательным оформлением жилищной реформы Хрущева и датой если не рождения, то, во всяком случае, зачатия «хрущевок». До этого шла «постановка эксперимента», «зачистка архитектурного пространства» с помощью своеобразной «архподготовки». «Начиная с 1958 г., — указывалось в постановлении, — в жилых строящихся домах, как в городах, так и в сельской местности, <необходимо> предусматривать экономичные благоустроенные квартиры для заселения одной семьей» (курсив мой. — Н. Л.). Властные органы в директивной форме нацелили Госстрой СССР на осуществление строительства «жилых домов… по типовым проектам» на основе новых норм высоты помещений в возводимых зданиях. В декабре 1957 года появилось отредактированное издание «Строительных норм и правил». В документе подтверждалось положение о возведении благоустроенных квартир для заселения одной семьей. Это было самым принципиальным новшеством, закрепленным в регламентирующих строительных документах. Но на уровне бытовой памяти наиболее важным кажется утверждение в измененных СНиПах предельной высоты потолков 2,5 метра. И это заслуга мема «хрущевка». Бойкое словечко, не имеющее перевода на другие языки, — кирпичик в фундаменте мифологемы об особом пути развития России на любом этапе ее истории.

Тоже из «Крокодила» (via Кашин), пишут, что это 1982 год.

Ну ок, из ста лучших книг XXI века по версии The New York Times читал три — «Дорогу», «Щегла» и «Станцию Одиннадцать». Еще три книги знаю по просмотренным экранизациям — «Искупление», «Облачный атлас» и «Последний самурай». Еще 15 книг проходят по статье «Знаю название и примерно представляю сюжет».

Забавно — в детстве и юности такие списки меня правда воодушевляли (сколько же я еще не посмотрел, не прочитал и не послушал, ну ничего, всё впереди!), а сегодня вызывают, скорее, легкое раздражение (блин, сколько же я уже не посмотрел, не прочитал и не послушал — и когда, спрашивается, этим заниматься?!). Но все равно — мои любопытство и любознательность пока работают, их у меня еще никто не отобрал.

https://www.nytimes.com/interactive/2024/books/best-books-21st-century.html

Узнал, что сын главы Красноярска — мой полный тёзка. Как оперный певец из Ульяновска, маркетолог из Самары, режиссер фильма «Девять сантиметров» из Питера, патентный поверенный из Перми и отчим футболиста Кокорина. Не без улыбки вспоминаю времена, когда новосибирскому редактору «портил вэнити сёрч» только один там московский политолог.

Самое главное — не воспринимать эту книгу как руководство к действию, потому что пили мы в те годы действительно ужасно.

https://knife.media/shagin/

Интервью про трезвенничество, а не про снятие картин Шагина с выставок, не подумайте.

Обожаю такое.

Очевидно же, что невозможно (да и незачем) не сравнивать ИП и ДД — не сериалы, а сюжеты и детали.

Кинжал из валирийской стали с пророчеством про Азора Ахая — это само собой. Когда Визерис его показывает Рейнире, первое, что думаешь, — это тот самый кинжал, которым хотели зарезать Брана, а потом Арья убила им Короля Ночи.

Когда я вижу залы Красного замка или улицы Королевской гавани, не могу не думать, что еще 175 лет — и всё это сгорит в драконьем огне по воле Дейенерис.

Когда Джекейрис в пятом эпизоде второго сезона решает заключить договор с Фреями, первое, что мы думаем — эй, никогда не нужно ни о чем договариваться с Фреями! А принц-то не в курсе, до Красной свадьбы еще полтора века.

Главное отличие ДД от ИП — книга «Пламя и кровь» завершена, и мы знаем, чем всё кончится, кто как и когда умрет. Да, я не удержался и прочитал саммари в интернете, но смотреть все равно интересно, и в этом тоже есть свой кайф.

И погибших на войне Таргариенов с Таргариенами драконов жалко — больше, чем всех прочих героев.

Это не только единственное событие всего действия, но и предвестник всеобщей катастрофы. Правда, происходит оно в каком-то закоулке общей встречи, никем не замеченное, никому, по сути, особенно не интересное. Как будто бы встречу эту специально для того и собрали, чтобы не заметить.

https://www.kommersant.ru/doc/6837606

Очень нравится мне weekendовская серия статей Ольги Федяниной про главные русские пьесы — и вообще, и больше, чем цикл статей о городах вашего любимого Григория Ревзина.

Брианна с детства мечтает стать рэп-звездой. Как папа, которого застрелили уличные банды. Мама после этого подсела на наркоту и надолго исчезла из жизни детей — была в рехабе. Теперь семья еле сводит концы с концами, и никто, разумеется, не желает, чтобы Бри повторила судьбу отца. Ее первый сингл внезапно становится хитом, но этот успех приносит проблемы, и теперь девушке нужно бороться со стереотипом «афроамериканка с неблагополучного района читает рэп — значит, сама наркоманка и бандитка, по-любому». Ну, или не бороться и отказаться от мечты.

Энджи Томас тоже раньше читала рэп и наверняка выросла в гетто, о которых теперь пишет young adult книжки. Конечно, она сама не раз сталкивалась с дискриминацией и расизмом, и нет ничего странного в том, что все романы чернокожей авторки — так или иначе о них. И в то же время «Я взлечу» — история о семье, друзьях, влюблённостях и проблемах в high school, понятная подросткам и бывшим подросткам любой расы и национальности. За это «всем понятное» мы и любим такие книги.

Ди-Найс помахивает папкой.

— Я все написал.

Значит, у нас совместная песня? Окей, кайф.

— Блин, а я торможу, — отвечаю я. — Пока не решила, что из своих задумок буду делать. Мне бы минут двадцать, я все напишу…

Суприм смеется, и за ним смеются остальные.

— Не надо, малышка, Ди все тебе написал.

Так, стоп. Тайм-аут.

— В смысле?

— Я уже слышал бит, — объясняет Ди-Найс. — Вчера все написал. И твои куплеты, и припев тоже.

— Он уже дал мне послушать, — говорит Суприм. — Говорю тебе, это огнище.

— Но я сама себе пишу тексты.

— Да ладно, — отмахивается Суприм, как будто я его, скажем, о самочувствии спросила. — Ди уже все за тебя сделал.

Он меня что, не слушает?

— Я сама за себя все сделаю!

Суприм снова хохочет, но в этот раз в смехе не слышно веселья. Кажется, он из-под очков всматривается всем в лица.

— Слыхали? Она сама за себя! — И без тени улыбки повторяет мне: — Я же сказал, Ди уже все сделал.

Ди-Найс отдает мне папку.

Я вчитываюсь, и это просто какое-то говнище.

— Я хреначу разрывными, врагу не будет мало, — бормочу я и сама не верю, что произношу это. — Меня в гетто кличут Месячными, все от меня текут… алым?

Да они что, издеваются?

— Скажи, огонь? — говорит Суприм.

Угу, адское пламя. Я почему-то вспоминаю мелкоту из «Кленовой рощи». Когда они читали мне строчки из «Я взлечу», мне было как-то не по себе. Я-то знала, что хотела сказать, но правильно ли поняли они?

А вот от мысли, что эти шестилетки будут твердить какое-нибудь «все от меня текут алым», меня начинает тошнить.

— Я не буду это записывать.

— Мы на пару минут отойдем, — говорит всем Суприм, берет меня за плечо и выводит в коридор. Едва за нами закрывается дверь, я стряхиваю его руку.

— Можете говорить что хотите, — предупреждаю я, — но я не собираюсь читать то, что писала не я, и уж точно мне нахер не надо читать то, что мне противно. Меня и так все обзывают бандюгой и крысой из гетто. А что после этой песни начнется?

Суприм медленно снимает очки. Честно, без понятия, чего ждать. Я раньше его без них не видела. Все время гадала, что он прячет: шрамы или, может, стеклянный глаз?.. Но на меня смотрят обыкновенные глубоко посаженные карие глаза.

— Я же говорил, положись на меня и не отсвечивай! — рычит он. — Ты хочешь все просрать в шаге от успеха?

Я отступаю, но не сдаюсь.

— Я в состоянии сама себе написать песню. Ди мне для этого не нужен. Хайп уже опозорил меня, когда спрашивал про текстовика. И что мне теперь, реально читать чужие тексты? Это охренеть как лицемерно.

Суприм сжимает кулаки.

— Малышка, — медленно произносит он, будто иначе до меня не дойдет, — ты попала в музыкальный бизнес. Ключевое слово — «бизнес». Здесь зарабатывают деньги. У этого мужчины, — он показывает на дверь студии, — бабла столько, что девать некуда. Наша цель, считай, совершить ограбление и унести сколько сможем. Просто запиши одну песню.

Я его услышала и почти поняла, но мотаю головой.

— Эта песня не про меня. Она мне не нравится.

— А быть нищей тебе, значит, нравится? Стоять в очередях за бесплатной едой? Ах, ты боишься, что станешь фальшивкой? Ладно, малышка, подгоню тебе корешей-бандитов, будет все по-настоящему. С твоим папкой прокатило.

— Чего?!

— Когда мы с Ло познакомились, он не был никаким бандитом, — говорит Суприм. — Только что в церковном хоре не пел. Пахал за копейки, чтобы прокормить твою маму и брата. Это я научил его читать про уличные темы. Это я надоумил его тусить с ПСами, чтобы не выглядеть фальшивкой. Но он, дурак, влез в это всерьез. А ты, — он обхватывает мое лицо ладонями, — будь поумнее него. Не забывай, что надо играть роль, а не вживаться в нее. И у нас с тобой получится все, что мы не успели с Ло.

Дедушка говорит, что глаза — зеркало души, и теперь я вдруг понимаю, что это правда. Увидев Суприма без очков, я наконец читаю в его глазах, кто я для него: папа, дубль второй.

Я отшатываюсь.

— Я пытаюсь помочь! — говорит он. — Я твой Моисей, и мы идем в землю обетованную! Хватит дуться, пошли делать деньги!

«Мы идем», «пошли». Это мне сейчас придется встать в кабинку. Это на меня будут смотреть и меня обсуждать. А не его.

В рубрике «Пересмотрел» — «Семь» Дэвида Финчера, жуткий неонуар о том, как Брэд Питт и Морган Фримен искали маньяка, изощренно убивающего горожан в соответствии с семью смертными грехами, от чревоугодия до гнева.

Моя главная ассоциация с ним до сих пор: моя подруга в 2001-м смотрела «Семь» после «Красоты по-американски» и не верила, что маньяк — Спейси: «Он хороший!»

Я запомнил «Семь» как кино, где всегда темно, даже днем, и только после пересмотра прочитал: так и было задумано, так и снимали.

Любопытно, как красиво стареют все финчеровские работы: вроде и видно, что 1995 год, актеры все моложе, опять же, и вместе с тем — «Семь» как будто вне времени, могли вообще в любом году снять. От «Исчезнувшей» или «Убийцы» те же ощущения.

А к семи смертным грехам у меня особая любовь. Году в 2006-м я в CITY Energy делал фичер, где их «изображали» разные новосибирцы (так, Кравцова была «гордыней»; где тот журнал, не знаю), а в 2018-м посвятил им шоу Science Stories. Богатая же тема, концептуальная, грех не обыграть!

Роберт Макколл «Первые люди на Луне», 1970

Что ж тут плакать? Поделом! Не рождайся байстрюком.

У альбома «После России» вышло что-то вроде сиквела, даже более концептуальное: сборник «Ключи от дома» — это «неуехавшие поют песни на стихи неуезжавших».

Популяризатор русской поэзии XX века, получивший примерно за это от Минюста звание «иностранного агента», Рома Либеров продолжает знакомить массы с классиками — Кузмин, Ахматова, Цветаева, Пастернак, Чуковская, Сатуновский, Всеволод Некрасов и т.д. Это на самом деле искренне восхищает — в отличие, например, от его же проекта «Мы есть!», где вместо просветительских нот был «фильм-концерт» из лайв-клипов антивоенных артистов, настолько неловкий, что грубый вопрос «Ну и что?» напрашивался сам собой.

Лучшие треки «Ключей от дома» в порядке приглушения крутизны — «Саечка», Борзов, тима ищет свет, «Курара», Манижа, Shortparis, КДИМБ. Вне рейтинга — Ярослав Тимофеев и Вениамин Смехов.

Призыв к тем, кто уехал, и тем, кто не смог, не ругаться, а вместе «искать оправдания действиям, на которые не/решились»? Видимо. Но хорошо, что альбом и сам по себе очень хорош.

Не вспомнил в апреле еще один важный юбилей: 40 лет, как мне.

С тех пор, как жена Дэнни и мама Уилла погибла в ДТП, мальчик ни с кем не разговаривает, а его отец больше занят своей скорбью, чем мыслью, что они потеряли её оба. Когда Дэнни увольняют (лендлорд как раз обещает сломать ему ноги за долг), он решает стать уличным артистом — и танцевать в костюме панды в парке. Минус: он не умеет танцевать. Плюс: встретивший его Уилл заговаривает с ним, не зная о том, что эта панда — это папа.

Британский роман «Что мы знаем друг о друге» в США выходил как «Bear Necessity» (костюм панды и правда необходим, но тут важнее, кажется, отсылка к танцам Балу из «Книги джунглей»), оригинальное же название книги «Keeping Mum» можно перевести как «Молчи в тряпочку» — именно так назвали у нас одноименную комедию 2005 года. Джеймс Гулд-Борн, впрочем, напоминает, что молчать не надо — надо уметь разговаривать ртом. О хорошем и плохом, с врагами и близкими. С детьми: «Мама была мне другом, но папа — он просто папа». Конечно же, читая, я думал о своем сыне — люблю тебя, друг, и очень скучаю.

Благодаря костюму он стал чувствовать себя ближе к Лиз. Танцы всегда были очень важны для нее, а теперь невероятным образом вошли и в его жизнь. И хотя было поздно наслаждаться всем этим вдвоем: вместе заниматься, смотреть «Грязные танцы», тусоваться, — делая то, что жена так обожала, Дэнни чувствовал, будто стал понимать ее чуть глубже. Как ни странно, ему казалось, теперь он знает ее лучше, чем при жизни. Панда словно превратилась из бездушного костюма в медиума-посредника: в одной лапе — рука Дэнни, в другой — Лиз, — и соединила их таким невероятным способом.

Вдобавок к этому, хоть Уилл по-прежнему не разговаривал с ним дома, он честно пытался преодолеть пропасть между ними, уже не казавшуюся бескрайней. Накануне Уилл проснулся раньше обычного, чтобы помочь Дэнни приготовить завтрак: маленькое чудо, учитывая то, как он ненавидел вставать по утрам; а сегодня не­ожиданно обнял папу перед тем, как уйти в школу. В общем, Дэнни пришлось признать: впервые за долгое время все складывалось неплохо. И только увидев в толпе Уилла, аплодировавшего вместе с остальными, он вспомнил: ситуация с домовладельцем — не единственная проблема, которую ему предстояло решить.

— Не знал, что ты умеешь танцевать, — сказал сын, когда остальные зрители разошлись.

Дэнни плюхнулся на лавочку и вытащил блокнот с ручкой.

«Панды много чего классного умеют».

— Да ну? Например?

Отец на минуту задумался.

«Мы умеем становиться невидимыми».

— А вот и нет!

«А вот и да».

— Никогда не видел панду-невидимку, — нахмурился Уилл.

«Вот именно!» — написал Дэнни.

Сын закатил глаза и сел на лавочку рядом с ним.

— Мо говорит, панды какают до пятидесяти раз в день. Это впечатляет.

«Правда. Мы тратим уйму денег на туалетную бумагу».

Уилл рассмеялся.

«А кто такой Мо?» — написал Дэнни.

— Мой лучший друг. Его имя Мохаммед, но все зовут его Мо. Он вроде как спец по животным. А еще панды очень смешно падают — ты знал? Это мне тоже Мо рассказал. Не уверен, правда ли это.

«Смотря сколько мы выпили».

Уилл улыбнулся.

— Кто научил тебя так танцевать?

«Стриптизерша по имени Кристаль», — ответил Дэнни, уверенный, что Уилл все равно не поверит.

— Очень смешно.

«Я серьезно. Она научила меня после того, как я отвоевал ее халат у фокусника, который может поджигать предметы силой мысли».

— Может, мне всего одиннадцать, но я не дурачок.

«Одиннадцать? Я думал, тебе как минимум двадцать четыре», — написал Дэнни.

— Если бы! — засмеялся Уилл.

«Ты это зря. Лучше подольше оставайся одиннадцатилетним».

— А тебе сколько?

«По-пандовски — восемьдесят четыре».

— Для старичка ты отлично танцуешь, — заметил Уилл.

Дэнни сложил лапы перед собой и склонился в знак признательности.

— Моя мама тоже была танцовщицей. У нее круто получалось.

«Что она танцевала?»

— Все, — пожал плечами Уилл. — Она могла танцевать под что угодно. Даже без музыки.

Он вытащил телефон и протянул Дэнни.

— Вот. Это она.

Уилл включил видео: Лиз танцевала в просторной комнате с деревянными полами и высоким потолком, напоминающей школьный актовый зал. Дэнни никогда не видел этого ролика и не узнал место съемки, и от этого сердце екнуло.

— Она работала в школе, — пояснил Уилл, будто прочитав его мысли. — И иногда занималась там, пока никто не видит.

Отец кивнул, сосредоточив взгляд на видео. Он впитывал каждую деталь. Одежду Лиз. Ее движения. То, как она откинула волосы с лица. Как рассмеялась и приняла суровый вид, заметив Уилла с телефоном. Как закрыла камеру ладонью в конце ролика. У Дэнни было много записей с Лиз, но он впервые смотрел это видео, о существовании которого даже не подозревал, — и вдруг его объяло чувство, будто она и не умерла вовсе, а каким-то образом переместилась во времени и оказалась в этом ролике. Он хотел запустить его снова, и снова, и снова — пересматривать, пока не сядет батарейка; но вдруг понял, что завис, уткнувшись в экран, хотя видео давно закончилось. Он не знал, долго ли так просидел. Дэнни вернул телефон сыну и написал несколько слов в блокноте.

«Большинство людей не смогли бы развить такой талант, даже проживи они целую вечность».

Уилл улыбнулся и кивнул.

А почему герои «Пацанов» читают Дмитрия Липскерова?

Только начал четвертый сезон, да.

‍Сеанс. Лица. Нолан.

Гений или самый переоцененный режиссер последних десятилетий? Новатор или умелый фокусник? Одни его боготворят, другие демонстративно равнодушны. По правде сказать, мы сами до конца не понимаем, как к нему относиться. Одно точно: перед нами один из самых успешных кинематографистов XXI века, феномен которого нуждается в изучении.

Автор этой монографии — кинокритик и видеоэссеист Василий Покровский — решил взглянуть на фильмы Кристофера Нолана так, словно и не было никакого шума, титулов, споров и сборов. Словно перед нами невиданный режиссер невиданного кино.

Уже можно оформить предзаказ. Из печати книга выйдет в сентябре этого года — https://shop.seance.ru/faces-nolan