В чувашской космогонии есть миф о трёх солнцах, изначально освещавших мир одновременно. Их совместное сияние порождало на земле невообразимое изобилие. Вмешательство людей в природные процессы — охотник убил два солнца, а третье начало скрываться, — повлекло за собой необратимые изменения и привело к ощущению утраты, осознание которой проявляется в культуре и памяти. Для исцеления этой травмы люди стали рисовать три солнца, чтобы так оказывать уважение природным стихиям, помнить ошибки, искать пути к примирению и воссоединению.
https://syg.ma/@de_colonialanguage/voices-otherwise-yalt
https://syg.ma/@de_colonialanguage/voices-otherwise-yalt
Очень любил ходить мимо этого дома, такого красивого и такого не новосибирского, когда жил на 1905 года и шел из бара дворами.
Лето 1987 года. Жители поселка Михайловск на Дальнем Востоке первыми сталкиваются с крайне странной эпидемией. Школьнику Серёге, угодившему в эпицентр «очень странных дел», сперва всё кажется большим приключением. Бешеные лисы, секретный бункер, загадочный чемоданчик, шпионы, разбившийся в тайге неизвестный самолет, Призрак — ну крутые же каникулы! Когда заболевают его близкие, а врачи с военными не помогают, становится не до смеха.
Для книжных сериалов Шамиль Идиатуллин — идеален. Мало кто так умеет в клиффхэнгеры, последние строки каждой главы заставляют БЕЖАТЬ к следующей и СРОЧНО узнавать продолжение. Поэтому я ждал, когда «Смех лисы» выйдет целиком, чтобы предаться бинджвотчингу: ждать по сериям было бы невыносимо. Атмосфера 1980-х автору удается шикарно — и Афган, и крушение теплохода «Александр Суворов», и динамо-фонарик, и диск «Здоровье»: «Очень интересное, своеобразное, эстетически и этически диковатое время». Что в книжке пугает больше всего — кажется, если что, спасти нас сможет только попаданец.
Для книжных сериалов Шамиль Идиатуллин — идеален. Мало кто так умеет в клиффхэнгеры, последние строки каждой главы заставляют БЕЖАТЬ к следующей и СРОЧНО узнавать продолжение. Поэтому я ждал, когда «Смех лисы» выйдет целиком, чтобы предаться бинджвотчингу: ждать по сериям было бы невыносимо. Атмосфера 1980-х автору удается шикарно — и Афган, и крушение теплохода «Александр Суворов», и динамо-фонарик, и диск «Здоровье»: «Очень интересное, своеобразное, эстетически и этически диковатое время». Что в книжке пугает больше всего — кажется, если что, спасти нас сможет только попаданец.
ашдщдщпштщаа
Лето 1987 года. Жители поселка Михайловск на Дальнем Востоке первыми сталкиваются с крайне странной эпидемией. Школьнику Серёге, угодившему в эпицентр «очень странных дел», сперва всё кажется большим приключением. Бешеные лисы, секретный бункер, загадочный…
Конечно, он хорохорился. Конечно, он давал себе объяснения, убедительные, развернутые и блестящие. Конечно, он щипал себя, тыкал, давил пальцем на глаз и пытался проснуться иным образом.
Но ведь не замер же, дожидаясь неизбежного пробуждения в родном 2027-м, а активно шарахался по 1967-му: ел, пил и, самое постыдное, прикарманивал монетки где только мог.
Ведь не пытался оставаться собой сверху донизу, а выкинул нормальный и даже любимый шмот, переодевшись в найденное в одном из домов растянутое старье, — оставил только кроссы, легкие и неброские.
Ведь не бросался он к прохожим в попытке разоблачить их как участников реалити-шоу, жесткого розыгрыша или локального помешательства, а старался строить любой маршрут так, чтобы избежать любого общения с кем бы то ни было, а особенно — с чиновниками и силовиками.
Весь Михайловск: дома и обстановка, дороги и столбы, прохожие бабки, проезжие военные и даже небо, непривычно расчерканное белыми каракулевыми полосами истребителей, со свинцовой бесспорностью заверяли, что как минимум здесь действительно год 50-летия Великой Октябрьской социалистической революции.
Но, может, это уникальная особенность Михайловска. Может, это единственный и неповторимый поселок, где 50-летие Великой Октябрьской было всегда, даже за полвека до Великой Октябрьской, просто рассказать об этом некому?
Поэтому он отправился дальше. В Первомайский. Который никак не походил на оставленный им два дня назад.
Уже на этом можно было остановиться.
Он не остановился. Он поехал в область и направился к родной и знакомой до тошноты санэпидстанции с цифрами «1971», по дурацкой традиции выложенными кафелем над входом. Только цифр теперь не было. И входа не было. И станции тоже. <…>
За годы, что он метался по стране, пытаясь сперва найти выход, потом — того, кто ему поверит, потом — место, где может дождаться непонятно какого решения, его то и дело пытались сдать. Побить пытались, конечно, чаще.
Опасность стерегла в самых неожиданных местах. Ближе всего к кутузке он оказался потому, что в довольно приличной компании имел неосторожность с тоской вспомнить чешское пиво — ровно в тот момент, когда советские танки вошли в Прагу. Разгоревшаяся было дискуссия с матом и угрозами мордобоя быстро приняла куда более пугающую форму: большинство собеседников рассосалось, а оставшийся принялся ласково интересоваться, кто, когда и при каких обстоятельствах угощал гражданина пивом и какие задания обещал за это выполнить гражданин.
Он сумел смыться от ласкового собеседника, пока тот не вызвал подкрепление, и с тех пор зарекся что-нибудь хвалить или ругать.
Число зароков быстро росло.
Сказали «творят что хотят», и он перестал хотеть и творить.
Сказали «больно умный», и он перестал быть умным.
Сказали «молод еще советы давать», и он перестал молодо выглядеть и давать советы.
Сказали «нормально ешь-ка», и он перестал есть на людях.
От веганства удалось не отказаться, более того, оно здорово спасало его и на первых порах, и потом. В Советском Союзе предпоследнего периода выживать веганам было проще, чем мясоедам, — хоть и не веселее, конечно.
Ему и без нужды в вечно дефицитных мясе и колбасе не хватало не то что многого — а буквально всего. Ладно бы только еды и питья, которые были дрянными, непривычными либо отсутствовали — в широченной гамме, закрывающей более-менее все его гастрономические интересы: от тофу, хумуса, зелени и нормальных овощей до пива, чая и кофе.
Здесь почти не было нормальной одежды: все потели в нейлоне, лавсане и шерсти, потели и не мылись, банный день раз в неделю.
Почти не было удобной обуви — и ступни посетителей бани напоминали назидательные фотки балерин без балеток.
Совсем не было хорошего парфюма и шоколада, фисташек и кешью, манго и авокадо, пиццы и бургеров, фалафеля и хумуса, соевого соуса и кетчупа, любимых фильмов, сериалов, книг и музыки, компьютеров, телефонов и игровых приставок, автомобилей и электросамокатов, психотерапевтов и щадящей стоматологии, мессенджеров и соцсетей, банков и интернета.
Ничего важного и нужного не было.
И никто, кроме него, этого не понимал и понять не мог.
Но ведь не замер же, дожидаясь неизбежного пробуждения в родном 2027-м, а активно шарахался по 1967-му: ел, пил и, самое постыдное, прикарманивал монетки где только мог.
Ведь не пытался оставаться собой сверху донизу, а выкинул нормальный и даже любимый шмот, переодевшись в найденное в одном из домов растянутое старье, — оставил только кроссы, легкие и неброские.
Ведь не бросался он к прохожим в попытке разоблачить их как участников реалити-шоу, жесткого розыгрыша или локального помешательства, а старался строить любой маршрут так, чтобы избежать любого общения с кем бы то ни было, а особенно — с чиновниками и силовиками.
Весь Михайловск: дома и обстановка, дороги и столбы, прохожие бабки, проезжие военные и даже небо, непривычно расчерканное белыми каракулевыми полосами истребителей, со свинцовой бесспорностью заверяли, что как минимум здесь действительно год 50-летия Великой Октябрьской социалистической революции.
Но, может, это уникальная особенность Михайловска. Может, это единственный и неповторимый поселок, где 50-летие Великой Октябрьской было всегда, даже за полвека до Великой Октябрьской, просто рассказать об этом некому?
Поэтому он отправился дальше. В Первомайский. Который никак не походил на оставленный им два дня назад.
Уже на этом можно было остановиться.
Он не остановился. Он поехал в область и направился к родной и знакомой до тошноты санэпидстанции с цифрами «1971», по дурацкой традиции выложенными кафелем над входом. Только цифр теперь не было. И входа не было. И станции тоже. <…>
За годы, что он метался по стране, пытаясь сперва найти выход, потом — того, кто ему поверит, потом — место, где может дождаться непонятно какого решения, его то и дело пытались сдать. Побить пытались, конечно, чаще.
Опасность стерегла в самых неожиданных местах. Ближе всего к кутузке он оказался потому, что в довольно приличной компании имел неосторожность с тоской вспомнить чешское пиво — ровно в тот момент, когда советские танки вошли в Прагу. Разгоревшаяся было дискуссия с матом и угрозами мордобоя быстро приняла куда более пугающую форму: большинство собеседников рассосалось, а оставшийся принялся ласково интересоваться, кто, когда и при каких обстоятельствах угощал гражданина пивом и какие задания обещал за это выполнить гражданин.
Он сумел смыться от ласкового собеседника, пока тот не вызвал подкрепление, и с тех пор зарекся что-нибудь хвалить или ругать.
Число зароков быстро росло.
Сказали «творят что хотят», и он перестал хотеть и творить.
Сказали «больно умный», и он перестал быть умным.
Сказали «молод еще советы давать», и он перестал молодо выглядеть и давать советы.
Сказали «нормально ешь-ка», и он перестал есть на людях.
От веганства удалось не отказаться, более того, оно здорово спасало его и на первых порах, и потом. В Советском Союзе предпоследнего периода выживать веганам было проще, чем мясоедам, — хоть и не веселее, конечно.
Ему и без нужды в вечно дефицитных мясе и колбасе не хватало не то что многого — а буквально всего. Ладно бы только еды и питья, которые были дрянными, непривычными либо отсутствовали — в широченной гамме, закрывающей более-менее все его гастрономические интересы: от тофу, хумуса, зелени и нормальных овощей до пива, чая и кофе.
Здесь почти не было нормальной одежды: все потели в нейлоне, лавсане и шерсти, потели и не мылись, банный день раз в неделю.
Почти не было удобной обуви — и ступни посетителей бани напоминали назидательные фотки балерин без балеток.
Совсем не было хорошего парфюма и шоколада, фисташек и кешью, манго и авокадо, пиццы и бургеров, фалафеля и хумуса, соевого соуса и кетчупа, любимых фильмов, сериалов, книг и музыки, компьютеров, телефонов и игровых приставок, автомобилей и электросамокатов, психотерапевтов и щадящей стоматологии, мессенджеров и соцсетей, банков и интернета.
Ничего важного и нужного не было.
И никто, кроме него, этого не понимал и понять не мог.
По архитектуре мы можем понять образ мысли и восприятие мира человеком в определенный этап жизни. В съемке мне хотелось исследовать пространство города на частном примере массовой застройки спальных районов, которая активно набирает обороты последние годы.
https://discours.io/expo/image/photography/frozen-modernity
https://discours.io/expo/image/photography/frozen-modernity
Почему-то ждал, что в книге «Что особенного в Эйфелевой башне?» вопросы, обещающие «изменить представление об архитектуре», окажутся детскими — «Что такое балясина?» или «Какой небоскрёб выше всех?». Но оказалось, что у Джонатана Глэнси все вопросы — на подумать, ответы он никому не дает, хотя и оценочных суждений тоже не чурается. Наверное, так и нужно подавать сложные темы — вбрасываешь спорный тейк с или-или и ждешь, когда твои читатели сами, оказавшись перед выбором, начнут шевелить шестерёнками (не начали — не твои). Парфенон, Венеция, Стоунхендж, Манхэттен, Тадж-Махал, Заха Хадид, хай-тек, Санкт-Петербург, глина, Баухаус, викторианская готика, пирамиды в Гизе, Ле Корбюзье, экогорода — читать интересно как о новом для себя, так и об известном. «Церковь Саграда Фамилия: гениальность или трюкачество?». «Брутализм: бетон — мрачный или приятный?». Даже про наш Новосибирск есть — в главе о так и не построенной в Париже Королевской библиотеке. Всем, кто любит книги (и думать) про архитектуру, очень рекомендую.
ашдщдщпштщаа
Почему-то ждал, что в книге «Что особенного в Эйфелевой башне?» вопросы, обещающие «изменить представление об архитектуре», окажутся детскими — «Что такое балясина?» или «Какой небоскрёб выше всех?». Но оказалось, что у Джонатана Глэнси все вопросы — на подумать…
16 августа 1944 года 7-я танковая дивизия США открыла огонь по собору Нотр-Дам в Шартре. Полагали, что в башнях западного фасада могут прятаться немецкие снайперы, а внутри — еще и солдаты. Был отдан приказ разрушить средневековое здание. Но прежде чем выполнить его, уроженец Техаса, полковник Уэлборн Бартон Гриффит-младший прорвался в собор вместе с лишь одним призывником. Не обнаружив внутри похожего на пещеру здания вражеских солдат, Гриффит ударил в колокола, дав сигнал не открывать огня.
Все удалось остановить в последний момент. Одно из величайших творений средневековой архитектуры спасли, однако Гриффит погиб в тот же день от немецкой пули. У немцев, разумеется, также была возможность разрушить Шартрский собор. И сами французы пытались его разрушить во время революции 1789 года.
После этого, казалось, собору уже ничто не угрожает. Как вдруг, в 2009 году, отдел исторических памятников Министерства культуры Франции утвердил грандиозный дорогостоящий ремонт, который оказался на удивление разрушительным. «Удивление» — самое подходящее слово: знаменитые темно-серые стены, пережившие несколько столетий, были раскрашены и позолочены — в яркие, ослепительные цвета: кремово-белый, лоснящийся желтый и обманку-отделку под мрамор.
Некогда бесценное собрание средневековых витражей, оттенявших таинственный темный неф, трансепты и алтарный обход благоговейным светом, кажется на редкость тусклым теперь, когда стены стали столь ужасно яркими. По словам искусствоведа Адриана Гетца, новое впечатление от витражей в расписных стенах похоже на «показ фильма в кинотеатре, где забыли выключить свет».
Американский критик Мартин Филлер в статье для The New York Review of Books сравнил новый облик Шартра в стиле ТВ-шоу про ремонт с «похоронным бюро в “маленькой Италии"». Фредерик Дидье, архитектор-реставратор, и его команда говорят о воссоздании оригинального декора XIII века, но, как отмечает Филлер, это «такое же безрассудство, как приделать голову Нике Самофракийской или руки Венере Милосской».
Невозможно воссоздать сегодня облик и ощущение или дух собора такими, какими они были в XIII веке. Шартр отличался тем, что сохранял цельность вопреки французским революционерам и немецким или американским солдатам Второй мировой. Безупречно цельный, он был выстроен в необычно короткий срок — между 1194 и 1230 годом — и до 2009-го зрел и старился даже более изысканно, чем лучшие французские вина.
Сочетание его священной геометрии, древних камней, пронизанных разноцветным призрачным светом, и ощущения глубокой духовности, которое делало его таким необычным, утрачено навсегда. Даже странно, что Министерство культуры не отправило пока самую знаменитую реликвию собора — Плащаница Девы Марии — в прачечную или не превратило удивительный лабиринт, выложенный на полу собора, в аттракцион в стиле парка развлечений.
К концу XX века новыми соборами стали крупные торговые центры с комнатами досуга и терминалами аэропортов в качестве своих подворий — церквей и часовен. Все должно сиять, быть чрезмерно освещенным, обеззараженным, неимоверно вульгарным и, главное, бездушным. Шартр был принужден соответствовать тенденции: получив государственную поддержку, превратиться в признанную религиозную детскую площадку и туристическую достопримечательность, а в результате оказались утрачены патина и чувство истории. Это оскорбление не только здания, но и памяти полковника Уэлборна Бартона Гриффита-младшего и духа тех, кто молился здесь или просто погружался в размышления на протяжении сотен лет.
Одно из самых сильных удовольствий, что испытываешь при виде старых или древних зданий, порождено самой их древностью. Не только возрастом камней или деревянных балок, но и патиной: вид стен собора, которые столетиями освещались свечами, блеск камней, отполированных бесчисленными касаниями рук, прикосновениями тел проходящих мимо. Стертые ступени и плиты. Выцветшие фрески. Ощутимая темнота. Все это утрачено, потому что реставраторы, которые уверены, что знают лучше, чем сама история, превратили почтенные места молитвы в платные загоны для доставляемых автобусами туристов.
Все удалось остановить в последний момент. Одно из величайших творений средневековой архитектуры спасли, однако Гриффит погиб в тот же день от немецкой пули. У немцев, разумеется, также была возможность разрушить Шартрский собор. И сами французы пытались его разрушить во время революции 1789 года.
После этого, казалось, собору уже ничто не угрожает. Как вдруг, в 2009 году, отдел исторических памятников Министерства культуры Франции утвердил грандиозный дорогостоящий ремонт, который оказался на удивление разрушительным. «Удивление» — самое подходящее слово: знаменитые темно-серые стены, пережившие несколько столетий, были раскрашены и позолочены — в яркие, ослепительные цвета: кремово-белый, лоснящийся желтый и обманку-отделку под мрамор.
Некогда бесценное собрание средневековых витражей, оттенявших таинственный темный неф, трансепты и алтарный обход благоговейным светом, кажется на редкость тусклым теперь, когда стены стали столь ужасно яркими. По словам искусствоведа Адриана Гетца, новое впечатление от витражей в расписных стенах похоже на «показ фильма в кинотеатре, где забыли выключить свет».
Американский критик Мартин Филлер в статье для The New York Review of Books сравнил новый облик Шартра в стиле ТВ-шоу про ремонт с «похоронным бюро в “маленькой Италии"». Фредерик Дидье, архитектор-реставратор, и его команда говорят о воссоздании оригинального декора XIII века, но, как отмечает Филлер, это «такое же безрассудство, как приделать голову Нике Самофракийской или руки Венере Милосской».
Невозможно воссоздать сегодня облик и ощущение или дух собора такими, какими они были в XIII веке. Шартр отличался тем, что сохранял цельность вопреки французским революционерам и немецким или американским солдатам Второй мировой. Безупречно цельный, он был выстроен в необычно короткий срок — между 1194 и 1230 годом — и до 2009-го зрел и старился даже более изысканно, чем лучшие французские вина.
Сочетание его священной геометрии, древних камней, пронизанных разноцветным призрачным светом, и ощущения глубокой духовности, которое делало его таким необычным, утрачено навсегда. Даже странно, что Министерство культуры не отправило пока самую знаменитую реликвию собора — Плащаница Девы Марии — в прачечную или не превратило удивительный лабиринт, выложенный на полу собора, в аттракцион в стиле парка развлечений.
К концу XX века новыми соборами стали крупные торговые центры с комнатами досуга и терминалами аэропортов в качестве своих подворий — церквей и часовен. Все должно сиять, быть чрезмерно освещенным, обеззараженным, неимоверно вульгарным и, главное, бездушным. Шартр был принужден соответствовать тенденции: получив государственную поддержку, превратиться в признанную религиозную детскую площадку и туристическую достопримечательность, а в результате оказались утрачены патина и чувство истории. Это оскорбление не только здания, но и памяти полковника Уэлборна Бартона Гриффита-младшего и духа тех, кто молился здесь или просто погружался в размышления на протяжении сотен лет.
Одно из самых сильных удовольствий, что испытываешь при виде старых или древних зданий, порождено самой их древностью. Не только возрастом камней или деревянных балок, но и патиной: вид стен собора, которые столетиями освещались свечами, блеск камней, отполированных бесчисленными касаниями рук, прикосновениями тел проходящих мимо. Стертые ступени и плиты. Выцветшие фрески. Ощутимая темнота. Все это утрачено, потому что реставраторы, которые уверены, что знают лучше, чем сама история, превратили почтенные места молитвы в платные загоны для доставляемых автобусами туристов.
Короче, после книжки Джонатана Глэнси я полез читать его статьи, наткнулся на рецензию на «CCCP. Cosmic Communist Constructions Photographed» («Фредерик Шобен сам признает, что его фотокнига — взгляд зоркого глаза дилетанта, а не эксперта по архитектуре. И мы, пожалуй, должны быть ему за это благодарны: не представляю себе эксперта, способного на такой же объем работы»), возжелал ее всей душонкой («Мне с самого начала хотелось, чтобы моя книга обрела популярность. Я хотел, чтобы эта невероятная архитектура стала частью поп-культуры»), нашел на «Озоне» уцененный экземпляр — и немедленно купил. Обожаю все эти странные советские здания и сооружения, хотя своими глазами видел очень мало (Дом советов в Калиниграде, цирк, Даниловский рынок и «Золотые мозги» в Москве, Морской вокзал в Питере), многие знаю по фоткам и фильмам (Дворец культуры и спорта в Таллине, дом с «летающей тарелкой» в Киеве, аэропорт Звартноц в Ереване); эта книга должна была встать на мою полку. Знал о ней давно, но вряд ли взял бы, если бы не.
Forwarded from В лесах
Гостиница «Исеть» в Екатеринбурге была построена в 1933 году, став одним из первых городских небоскребов. Поначалу здание служило общежитием для сотрудников НКВД, а в 1962 году квартиры переоборудовали под гостиничные номера. Сегодня памятник пустует в ожидании реконструкции, но, как и почти сто лет назад, продолжает вызывать эстетические споры, переместившиеся из очереди в универмаге на Яндекс Карты:
А как вам гостиница «Исеть»? Ставьте…
👍 — если мекка
👎 — если мертвец
❤️ — если захотелось пельменей
Гостиница Исеть — достопримечательность нашего города. Екатеринбург — мекка конструктивизма!
Полная задница в гбэшном районе. С 2013 года стоит пустая, только подкрашивают мертвеца.
Хорошая старая гостиница, внутри не бывал, но раньше на первом этаже была пельменная, где были очень вкусные пельмени. Здание старше меня, я приехал учиться в 1982 году, оно уже стояло.
А как вам гостиница «Исеть»? Ставьте…
👍 — если мекка
👎 — если мертвец
❤️ — если захотелось пельменей
В рубрике «Пересмотрел» — «В движении», дебютный фильм Филиппа Янковского о тусовочной Москве рубежа веков и 30-летнем журналисте Саше Гурьеве, который все время куда-то бежит, но лучше ему не становится. Константин Хабенский, в том же 2002-м сыгравший в МХТ Зилова, начал примерно с «В движении» воплощать на киноэкране образы Рефлексирующих Мужчин (через два года — крохотная суперроль в «Богине»: «Полосуев, я пришла!»), Антон Городецкий и географ Служкин в какой-то мере выросли из Гурьева. А какие там диалоги, какие цитаты! «Спасибо за качели» и «Как поживает продажная пресса? — Продаёмся помаленьку» навсегда в моем топе. Очень живое кино. «Знаете, индейцы отказываются сниматься, говорят, пленка душу забирает, — говорил Янковский 10 лет спустя. — Сейчас уже всюду цифра, но не важно; там у нас пленка была, и наша душа, как искренне мы всё делали, — всё на ней отразилось. Это большое счастье». Через день после просмотра прочитал ужасное: сыгравшая Людмилу актриса умирает от рака прямо сейчас. «Ча-ча-ча, Сань».