Захотел прочитать этот сборник Стивена Кинга после отличного фильма «Жизнь Чака» с Томом Хиддлстоном: если бы посмотрел уже после знакомства с не менее отличным рассказом, посчитал бы идеальной экранизацией. (Начать лучше с фильма, ничего не зная о сюжете, чтобы впечатление было сильнее.) Остальные три текста в сборнике также связаны с кино. В экранизации «Телефона мистера Харригана» хорош дуэт Джейдена Мартелла и Дональда Сазерленда, больше ничего хорошего о ней не вспомню. «Крысу» когда-то хотел экранизировать Адам Сэндлер, но не факт, что в фильме, чьи съемки сейчас анонсируют, сыграет он, в анонсах его нет. А в заглавной для сборника повести «Будет кровь» действует Холли Гибни, известная по сериалам «Чужак» (к которому слишком много отсылок, всем, кто не смотрел, будет неуютно: сужу по себе) и «Мистер Мерседес». У меня немного опыта чтения Кинга («Дети кукурузы», помню, прочел в детстве утром и боялся в школу идти — в соседнее здание), с кино по Кингу получше, но и пары книг хватит, чтобы понять: он мощь.

На двери табличка с предупреждением: «ВСЕ ПОСЕТИТЕЛИ ДОЛЖНЫ СООБЩИТЬ О СВОЕМ ПРИБЫТИИ И ПОЛУЧИТЬ РАЗРЕШЕНИЕ НА ВХОД». Водитель нажимает кнопку аппарата внутренней связи, и миссис Келлер, школьный секретарь, спрашивает, чем она может помочь.

— У меня посылка для какого-то… — Водитель наклоняется, чтобы присмотреться к наклейке. — Ничего себе. Похоже на латынь. Немо… Немо Импун… или Импуни…

Миссис Келлер помогает ему:

— Общество «Nemo Me Impune Lacessit».

На экране видеомонитора она видит облегчение на лице водителя.

— Как скажете. Но слово «общество» точно есть. И что это означает?

— Скажу внутри.

Миссис Келлер улыбается, когда водитель, миновав рамку металлодетектора, входит в главный офис и ставит посылку на стол. Она вся в наклейках: несколько рождественских елей, остролист, Санты, множество играющих на волынках шотландцев в килтах и традиционных шапках Черной стражи.

— Итак. — Водитель снимает считыватель с ремня и направляет на наклейку с адресом. — Что означает «немо ми импуни», если по-простому?

— Это шотландский национальный девиз, — отвечает миссис Келлер. — Он означает «Никто не тронет меня безнаказанно». Класс «Текущие события», который ведет мистер Грисволд, дружит со школой в Шотландии, под Эдинбургом. Они переписываются по электронной почте и общаются на «Фейсбуке». Шотландские школьники болеют за «Питсбург пайретс», наши — за футбольный клуб «Баки тисл». Ученики класса «Текущие события» называют себя обществом «Nemo Me Impune Lacessit». Вероятно, это была идея мистера Грисволда. — Она всматривается в обратный адрес на наклейке. — Да, средняя школа Ренхилла. Отметка таможни и все такое.

— Готов спорить, рождественские подарки, — говорит водитель. — Должны быть. Потому что посмотрите сюда. — Он поворачивает коробку и показывает надпись на другой стороне: «НЕ ВСКРЫВАТЬ ДО 18 ДЕКАБРЯ». Большие буквы, перед первой и после последней — по шотландцу с волынкой.

Миссис Келлер кивает.

— Это последний день учебы перед рождественскими каникулами. Господи, надеюсь, что детки Грисволда тоже им что-то послали.

— Как думаете, что за подарки посылают шотландские детишки американским?

Она смеется.

— Надеюсь, что не хаггис.

— Это что? Опять латынь?

— Баранье сердце, — отвечает миссис Келлер. — А также печень и легкие. Я знаю, потому что муж возил меня в Шотландию на десятилетие нашей свадьбы.

Водитель корчит гримасу, которая вновь вызывает у нее смех, потом просит расписаться в окошке считывателя. Что миссис Келлер и делает. Он желает ей хорошего дня и веселого Рождества. Она отвечает ему тем же. После его ухода подзывает болтающегося в коридоре подростка (разрешения на выход из класса у него нет, но миссис Келлер оставляет это нарушение без внимания), чтобы тот отнес коробку в кладовку между библиотекой и учительской на первом этаже. Мистеру Грисволду она рассказывает о посылке в перерыве на ланч. Он говорит, что заберет ее в свой класс в половине четвертого, после последнего звонка. Забери он посылку сразу после ланча, жертв было бы больше.

Американский клуб средней школы Ренхилла не посылал рождественской посылки ученикам школы имени Альберта Макриди. И компании «Пенсильванская быстрая доставка» не существовало. Грузовик, который позднее нашли брошенным, украли с парковки торгового центра вскоре после Дня благодарения. Миссис Келлер будет корить себя за то, что не обратила внимания на отсутствие у водителя бейджа с именем и фамилией, как и на то, что считыватель, нацеленный на наклейку с адресом, не пикнул, как пикали считыватели, которыми пользовались водители «Ю-Пи-Эс» или «Федэкс», потому что был подделкой. Поддельной оказалась и отметка таможни.

Полиция заверит ее, что любой упустил бы такие мелочи и у нее нет причин считать себя ответственной за случившееся. Но она считает. Система безопасности школы хороша: камеры наблюдения, запирающаяся после начала занятий дверь, металлодетектор, — но это техника, и ничего больше. А вот миссис Келлер — человеческая часть уравнения, страж у ворот, и она подвела школу. Подвела детей.

Миссис Келлер чувствует, что ампутированная рука — лишь начало искупления вины.

Я работал с медиаартефактом, до которого никому уже нет дела. Ни режиссер сериала Том Холланд, ни Стивен Кинг не имеют прав на него, они принадлежали продюсерской компании, которая больше не существует. «Лангольеры» доступны на разных языках на YouTube много лет. Они оказались в сети задолго до того, как я стал делать свой фильм.

https://cinemaroutine.ru/komu-voobshche-prinadlezhat-izobrazheniya

Через месяц в Новосибирске — концерт группы «Мегаполис». За 38 лет ее существования и 29 лет моей любви — пятый. Первые два прошли весной 2012 года, третий и четвертый — в 2019 году, когда они привозили на Рождественский фестиваль «Из жизни планет». А в 1997-м Олег Нестеров приезжал в Новосибирск с главредом Playboy Артемием Троицким — я услышал об этом тогда по «Европе Плюс» и страдал, что мне 13 лет и никто на плейбоевское мероприятие меня не пустит. «Я поднялся на второй этаж и сразу увидел очередь из красивых девушек. Все они были в шубах. Я еще удивился: тепло вроде, а они почему-то в шубах... Вошла первая участница. Она сняла шубу, и вот, когда я увидел, что у нее под шубой, тогда-то я и понял, почему они в них пришли», — рассказывал мне сам Нестеров 15 лет спустя. «Ночь» я не люблю, но концерт любимейшей группы в моем родном городе — событие, которое я не могу пропустить: они раз в шесть-семь лет приезжают, я не смогу ждать следующий раз так долго. И вам не советую — 14 ноября, «Ночь», присоединяйтесь.

Офигительная новость для человека, воспитанного журналами. Ребята из «Отелло» и 2ГИС запустили медиа о путешествиях — не только красивый сайт, но и самый настоящий журнал, «бумажный», толстый, умный, такой, на каких мы с Захаровой, главредом «Номера», росли и учились. Хочется поскорее уже подержать его в руках — и верить, что редакции «Номера» хватит еще на много номеров.

У переводчицы международного суда в Гааге, приехавшей в Европу из Нью-Йорка, и так много причин для рефлексии, чтобы переживать из-за общения с людьми, которых обвиняют в преступлениях против человечности. И дело не только в романе с мужчиной, чей развод с уехавшей в Лиссабон женой как-то неловко затягивается. Героиню крайне волнуют вопросы личного пространства, чужие мнения, её место в социуме и в мире, даже отношения с вещами. Портреты в музее интересны ей прежде всего как изображения тех, кто кем-то друг другу приходится. По пути на встречу в СИЗО с арестованным исламистом она переживает, что ночной таксист наверняка принял ее за проститутку. Всё это можно цинично прочитать как комедию (я и Гаагу только в «Телохранителе киллера» видел!) о чересчур чувствительной героине, но Кэти Китамура выдерживает другую тональность. «Близости» — это грустный роман о невозможности близости в том виде, в каком мы её воображаем, и о том, что это не значит, что близость невозможна в принципе. Просто нужно меньше воображать.

К моему удивлению, бывший президент поднялся и направился к выходу вместе со всеми: то есть, получается, его везде пускают. Я проводила его взглядом. Сама я осталась на месте, хотя мне как раз не помешало бы выдохнуть.

<…> А вы ему понравились, неожиданно заметил Кеес. Ваше присутствие его как будто успокаивает. Я едва не скривилась, но сдержалась: Кеес все видит, он рядом. Разные слова снова заполыхали в моей голове: «преступник», «вооруженный налет», «этнические чистки». Но вы здесь не только за этим, продолжал Кеес. Он скрестил руки и опустил взгляд. Ваша реакция помогает приблизительно понять, какой эмоциональный эффект производят следственные материалы и показания свидетелей. У нас в известной степени замылился глаз. Он махнул рукой, показывая на бумаги, разложенные по всему столу. Техническая сторона дела нам важна, но не стоит забывать и об эмоциях. Ваша реакция хорошо показывает, как переменчивы чувства, вызванные судебными разбирательствами наподобие этого. Слово «чувства» он выговорил с легкой, но вполне заметной брезгливостью.

<…> Бывший президент устроился на стуле рядом со мной. Он кивнул мне, я кивнула в ответ. Он вздохнул, потер лицо. Потом повернулся ко мне и спросил на своем ровном сладкозвучном французском: вы как тут со всем этим, ничего? Он обвел рукой стол, вероятно, имея в виду комнату вообще, его заинтересовали мой планшет и слова, наспех начерканные на его страницах: разобрать их он вряд ли сумел бы — из-за почерка и стенографических значков, — но смысл этих слов он знал слишком хорошо. Он поморщился, похоже, смутился и изобразил умоляющий жест. Тут много всего, я знаю. С виду куда хуже, чем есть на самом деле, для всех тонкостей языка не хватит. Он свел брови, по-прежнему глядя на планшет. Всего-то одно слово — «преступник», — а сколько им описано действий, совершенных по таким разным причинам.

Бывший президент покачал головой и вздохнул. Да что я вам рассказываю, продолжал он. Язык — он по вашей части, вам на этот счет виднее. Все остальные в комнате тихо переговаривались или сидели, погрузившись в бумаги. Он молчал, ждал, что я скажу. Помешкав немного, я ответила: моя работа — сокращать дистанцию между языками. Совсем не та отповедь, что вертелась у меня на языке, пустопорожняя фраза, произнести ее — все равно что промолчать. Однако я сказала правду: затуманивать значение его поступков или тех слов, которые для него столь несущественны, я не стану, моя задача — сделать так, чтобы где-то в пространстве между языками слова не отыскали отходного пути.

Бывший президент сидел неподвижно, он ждал, что я скажу что-нибудь еще. Но я больше ничего не сказала, и тогда он обратился к Кеесу — неохотно, утомленно: ну что, продолжим? И я наконец поняла, как он устал от декламации собственных преступлений, от изыскивания адвокатской стратегии, хотя она-то, может статься, и приведет его к свободе. Он обводил взором расположившихся вокруг стола юристов, он в гробу видал всех этих людей, ведь они — физическое воплощение его виновности, в которой лично я ни на минуту не сомневалась. Эти мужчины давили на него конкретикой его деяний, и ему хотелось избавиться от них — и избавиться от собственной вины.

Вот почему мое присутствие его успокаивало. Вовсе не потому, что ему нужен был мой перевод, даже не потому, что я — такой приятный повод отвлечься, просто он хотел, чтобы в эти нескончаемые часы хоть кто-нибудь рядом с ним не настаивал на препарировании его прошлого — прошлого, от которого ему больше нет спасения. Я для него лишь средство, осенило меня, некто без воли, без суждений, я — территория, где нет совести, где есть шанс укрыться, единственная компания, которую он в состоянии еще выносить, — вот почему он меня затребовал, вот причина, почему я здесь. Мне захотелось встать, и выйти из комнаты, и объяснить, что произошла ошибка. Я так и увидела себя: встаю и выхожу. Но это — только в моей голове. А на самом деле ничего такого не случилось. На самом деле я осталась сидеть на своем стуле, переводить для бывшего президента в этой комнате с этими людьми до тех пор, пока мне не сказали, что я им больше не нужна.

Создание доступной среды в условиях Севера — особая задача, которой нужны нестандартные решения. Возьмем требования по установке пандусов. В средней полосе все просто: конструкция на три ступеньки или полметра подъема. Но в Якутске, где дома стоят на сваях, а первый этаж поднят на трехметровую высоту, обычный пандус превращается в настоящий марафон. Там, где южные города обходятся тремя метрами пандуса, нам приходится проектировать конструкции длиной 40-60 метров. И это не просто длинная дорожка — это сложный инженерный объект, который должен выдерживать экстремальные температуры и нагрузки.

https://prorus.ru/interviews/ledyanaya-hvatka-kak-proektirovat-i-stroit-v-usloviyah-vechnoj-merzloty/