Расставаться с «Офисом» и «Как я встретил вашу маму», которые я также смотрел сильно позже всех, когда все эпизоды давно вышли и можно посмотреть ВСЁ, было не так грустно, как с «Американской семейкой» — с февраля по ноябрь прожили с Притчеттами, Данфри и Такерами: идеальный «ситком для завтрака», «одиннадцатисезонная реклама семьи — вне зависимости от формы и размера», невероятно терапевтичный сериал, каждый из героев которого становится и тебе таким же близким родственником, членом семьи буквально (они все взрослеют и стареют на глазах у тебя!), одновременно смешащим и бесящим, бесконечно дорогим и безусловно любимым при всех его недостатках; не понимаю, как за 11 сезонов артисты и сценаристы так ни разу и не сфальшивили (эссе о репрезентации чего бы то ни было полно на англоязычных сайтах, на русском почти нет: «экстремизм» же), ни наскучили (сериал о семье — чего там сочинять 11 лет?!), и не знаю пока, как жить без завтраков с «Семейкой» дальше. Одно знаю точно: если свет на крылечке есть, есть и надежда.

В рамках ФЦП «Прочитай всего Шамиля Идиатуллина» добрался до «Бывшей Ленина», с которой в 2019 году стартовала РЕШевская серия «Актуальный роман» (в ней выходили, например, триллеры Дмитрия Захарова). Город Чупов знаменит гигантской мусорной свалкой, куда свозят ТБО со всей Сарасовской области (см. роман «До февраля») и от которой все в городе мечтают избавиться, но не знают, как это сделать. Конфликт городских властей и гражданских активистов олицетворяют бывшие супруги Митрофановы: его хотят сделать главой Чупова (и «козлом отпущения» в будущем) приезжие политтехнологи, она неожиданно для самой себя, поначалу готовой забить на себя после ухода мужа, становится лидером протеста. Блеск и нищету, удаль и смрад, слабоумие и отвагу провинции Идиатуллин опять изображает со знанием и любовью редактора ИД «Ъ», а привычная ему частая смена нарраторов и тройной смысл названия поднимают роман из сферы актуального (хотя в 2025 году многое кажется архаикой — протесты? у нас?!) в область вечного. Пусть она и Сарасовская.

Ну все, решила она и откинула край одеяла, чтобы встать и проверить. И тут Алексей всхрапнул, перевернулся и приобнял Лену под грудью.

Лена закостенела, удерживая крик и брезгливое движение, перевела дыхание и попыталась понять, что с ней такое.

Рядом лежит чужой почти незнакомый мужчина, совершенно голый, как и Лена. Это напрягает.

Этот мужчина по-хозяйски лапает Лену — причем делает это во сне, неосознанно, на телесном уровне демонстрируя, кто здесь хозяин, который может позволить себе решительно все. Это неприятно и неуместно.

Час назад Лена и впрямь позволяла этому мужчине все — да и сама делала многое из того, что в свое время с трудом заставила делать себя для любимого, единственного и выученного наизусть мужа. Это странно, но, наверное, нормально.

<…> Стыдится она не того, что трахалась с чужим мужчиной, не того, что с почти незнакомым, а того, что не с Митрофановым. И что Алексей на Митрофанова не похож ни внешне, ни манерами, ни, так сказать, образом действий. У него другая кожа, другое сложение, другой запах, он по-другому начинал, по-другому кончал, издавал другие звуки — и все это было неправильным. Вернее, представлялось неправильным дуре Лене и ее дурацкому организму, который за двадцать лет приучил себя к тому, что еда бывает разных типов, питье тоже, и даже мыться можно не только под душем и в ванне, но и в бане, из тазика или возле ручья в последнем идиотском походе, в котором она едва не заработала хронический цистит, — но вот соитие происходит с одним человеком и по одному сценарию. Человек ушел, сценарий сгинул, а организм сбоил и действовал на нервы.

Поэтому Лена лежала и считала: и двадцать три, и двадцать четыре. Чтобы успокоиться. Чтобы уравнять свое возмущенное дыхание не с дыханием неплохого вроде человека, который старался ублажить ее не меньше, чем себя, а с собственным идеальным и отвлеченным. Чтобы дождаться, пока рехнувшийся организм устаканится, пока неплохой человек уснет окончательно, пока, быть может, не придет какое-то озарение.

Озарения не случилось.

«И двести девяносто девять», подумала Лена, осторожно сняла с себя твердую горячую руку Алексея и пристроила ее лежачим полицейским на нейтральную полосу простыни. Встала, подхватила одежду и косолапо, чтобы не липнуть подошвами к линолеуму, прошла в ванную.

<…> Лена старательно подумала: я трахалась с Алексеем. Формулировка ей не понравилась. Лена подумала еще старательней: «Алексей — мой любовник», — и сама скривилась от неловкости. Иных чувств, кроме копирайтерского ступора, не возникало. Может, потом возникнут, подумала Лена, стала аккуратно одеваться — и застыла в одной из самых дурацких поз, обилие которых приходится освоить всякому, кто носит колготки.

Так, подумала Лена испуганно. А что там у нас с защитой было? Должна была быть — и по идее, не маленькие же, и по ощущениям тоже, — но вдруг. Вот не хватало на старости лет залететь. Да еще от постороннего. Да еще с первого раза. Глупость, но обычно кретинские варианты оказываются самыми вероятными. А еще СПИД бывает, не говоря уж про трипперы всякие. Трудно представить себе более достойное завершение непорочной семейной жизни, чем помереть в сорок два от СПИДа, рожая невесть от кого.

<…> К подошвам в колготках линолеум не приставал, обойдемся без медвежьей походки. Дождавшись, пока глаза снова привыкнут к сумраку, разбодяженному отсветом из распахнутой ванной, отыскала сумку, Лена по возможности тихо нашла в ней телефон, автоматически проверила пропущенные вызовы — их не было, зато напа́дало стопятьсот уведомлений в разных мессенджерах, — включила фонарик и обошла диван. У изголовья блеснула надорванная обертка презерватива. Ну вот, подумала Лена, поспешно гася фонарик. Зря страдала, дура. То есть не зря, конечно, — урок тебе: в следующий раз не постфактум страдай, а убеждайся — как это, префактум, что ли? Прекоитум.

Допущение про следующий раз было даже посмешнее латинских приставок. Лена склонилась над спящим Алексеем, внимательно рассмотрела напоследок его гордо сопящий профиль и прикинула, не хочет ли поцеловать или погладить по суворовскому хохолку. Поняла, что нет.

Октябрьская традиция — хмыров в «Подземке». Промокод выпросил для подписичков, чтобы причинить добро, держите — 15ns. Достойный способ послезавтра сказать октябрю «Пока!», пока ноябрь не наступил.

Сохраню на случай важных переговоров

«Окраина» (1998), реж. Петр Луцик и Алексей Саморядов

Новое расследование пожилых сыщиц из «Благотворительного магазина» начинается с убийства владельца пляжного домика на настолько популярном побережье, что за место под солнцем именно тут люди готовы убивать. Кому же на руку череда диких покушений? Приезжих станет меньше, однако недовольные ими домовладельцы вряд ли обрадуются падению цен на свои участки из-за шумихи. Кто и, главное, как поджигает домики, если камеры наблюдения никого не фиксируют, а пожар всякий раз возникает в неочевидных местах? Фиона, Сью и Дейзи разберутся.

По сравнению с первым романом Питера Боланда про пенсионерок-детективщиц в этом стало больше экшена, саспенса, героев второго плана, юмора, повестки (дроны) и рефлексии героинь по поводу их опасного хобби. Они не строят из себя трехголовую мисс Марпл, а искренне сомневаются в моменты неудач в своих силах. В этом, а не в круто закрученном сюжете (хотя Боланд мог бы придумать убийце другой мотив, не повторяться) мне видится главный плюс «Убийств в пляжных домиках»: в этих леди ты веришь.

— Ну что, собрались с духом, — выдохнула Сью, стоя перед входом в общественный центр.

— Я уже со всем чем можно собралась. — Фиона толкнула неподатливые двойные двери и вошла в королевство Мэлори, страну пахнущих дезинфекцией полов, навесных потолков, раскладных столов и литров чая, чередующихся с игрой в «Скребл» и в карты, вязанием и тихими беседами. Обитатели королевства выглядели достаточно счастливыми, но так и происходит, если диктатор держит всех в узде. Пусть лучше тебя боятся, чем любят.

Фиона со Сью шли через лес рубашек в клетку и свитеров. Хотя им очень не хотелось этого признавать, Мэлори проделала хорошую работу. Место пользовалось популярностью. И энергия ощущалась позитивная.

Но все изменилось, когда появилась Мэлори. Собравшиеся стали вести себя слегка по-другому, напряглись, последовали дружные вздрагивания. Громкие добродушные подшучивания стихли, снизившись до едва слышного шепота, атмосфера стала менее расслабленной и более сдержанной, будто люди не хотели показаться слишком счастливыми. Фиона заметила, что никто не смотрел Мэлори в глаза, пока она шла мимо. Это как оказаться в заложниках: если не поднимать голову, шансов выжить больше.

При виде Фионы и Сью дружелюбное, но агрессивное выражение лица Мэлори превратилось в исключительно агрессивное:

— Вы что здесь делаете?! Я, кажется, запретила вам приходить!

— Нам нужно задать вам несколько вопросов, — ответила Фиона, подходя ближе.

— Не-а, много дел. С этими ребятами хлопот по горло. — Мэлори кивнула на посетителей за столиками, которые теперь чувствовали себя виноватыми просто за то, что существовали. — Будьте любезны уйти.

Фиона знала, как обращаться с Мэлори. Она делала это раньше и должна сделать еще раз. Потрясти скелеты в шкафу.

— Что случилось с Морским садом?

Если б кто-то в этот момент играл на пианино, музыка бы резко оборвалась. Люди за столиками замолчали от ужаса и одновременно из любопытства, желая узнать, чем закончится это противостояние. Кто-то из них нырнул бы под стол, если б не находился в очереди на замену коленного и тазобедренного сустава в Национальной службе здравоохранения.

Мэлори пристально посмотрела на Фиону ледяным взглядом карих глаз, холодных настолько, что они могли заморозить бородавки. Фиона ответила на этот взгляд, наблюдая, как в голове Мэлори щелкают шестеренки: сможет ли она выиграть эту битву на глазах своих подданных?

— Идите за мной. Возвращайтесь к своим делам, леди и джентльмены. — Мэлори снова была само очарование, по-дружески общаясь с посетителями и излучая ауру «Здесь не на что смотреть». — Рег, у тебя очки за двойное слово. Бетти, мне нравится твое вязание. Билл, твой чай остывает.

Обычно Мэлори не была столь милой. Излишняя забота налицо, заметила Фиона.

Уже в кабинете, плотно закрыв за ними дверь, Мэлори прошла к своему кожаному трону у стола. Фиона со Сью сели напротив на пару липких пластиковых стульев оранжевого цвета.

— Так и чего вы хотите? Ворошите прошлое, а?

— Да, вообще-то да, — ответила Фиона. — Вы слышали, что Малкольм Крэйни умер? Во время пожара на косе Мадфорд-Спит?

— Слышала.

— Не хотите рассказать про свои отношения с ним?

— Отношения! — громко расхохоталась Мэлори. — Мы с ним не встречались. Откуда вы вытаскиваете эти сплетни, из журнала Hello?

– Нет, – ответила Сью. – Источник рассказал нам, что вы снесли Морской сад, чтобы понастроить там домов.

Мэлори закатила глаза.

— Ну это и не секрет. В то время об этом все знали. Весь город был просто в ярости. Местные газеты каждый день писали об этом. Я превратилась во всеобщего врага номер один. Они даже карикатуру на меня нарисовали и повесили напротив Морского сада в знак протеста, хотя вышло неудачно. Изобразили меня в виде Каддафи.

— И как вы себя чувствовали? — спросила Сью.

— Что, в виде Каддафи?

— Нет, из-за всей этой грязи.

Мэлори наклонилась вперед, переплетя пальцы.

— Слушайте, в политику не друзей заводить идут. Там это так не работает. В политику идут, чтобы…

— Получать взятки, — перебила ее Фиона.

— Да как вы смеете?! Это клевета! Я могла бы подать на вас в суд!

— Что ж, докажите, что это не так.

В связи с 30-летием радио «Станции» — первой волны в России с электронной музыкой — стоит вспомнить ее дочку-радиоточку под названием «Субстанция». Она вещала на частоте 69,26 УКВ всего несколько месяцев в 1996-1997 гг., но такую прогрессивную музыку, что позврослевшие ребята до сих пор вспоминают, как она разбила им башенку.

Забраться в самый центр городской журналистики, на телевидение, чтобы делать антижурналистские художественные работы. Проникнуть в машину производства и вещания текста, чтобы внутри нее сформулировать основные тезисы «невербальной информации». Устроиться в сердце институции, формирующей «общественное сознание», для того чтобы в ее чреве производить авторские работы и выражать индивидуальность. Сегодня это выглядит непостижимо и провокативно, но в начале 90-х казалось абсолютно естественным.

https://theblueprint.ru/culture/provmyza-interview

В финале тяжелой шестидневки хотелось бы найти силы на более содержательный пост, но сил нет, поэтому сегодня просто селфи.

Надо было не в сентябре в отпуск уходить, а в ноябре, но кто ж знал.