Досмотрел сериал «Просто представь, что мы знаем», вспомнил, что Бургазлиев играл в «Сатисфакции», полез искать свое интервью с Гришковцом по случаю выхода фильма, не нашел его (интересно, почему то видео удалили), зато нашел КРУТОЙ итоговый ролик Тайги.инфо о новосибирских событиях 2011 года и прям офигел от того, какой у нас насыщенный был год (от пенсионерского бунта до болотного протеста; от «Русского марша» до «Едро в жопу!»; депутат Локоть важно заявляет в думском коридоре, что Новосибирск нуждается в новых станциях метро, — ну и что, ну и где?); господи, сейчас кажется, что всё это было сто лет назад, в другой какой-то жизни.

https://youtu.be/bRDRbVrfgkM

Отличная история из Братска. Там прошел фестиваль стрит-арта «Один за всех», в котором участвовали художники из Москвы, Санкт-Петербурга, Екатеринбурга, Омска, Перми и Красноярска. Никто в Братск не приехал, потому что далеко и дорого: работы Славы ПТРК, Владимира Абиха, Zoom, Саши Закирова и других авторов по присланным эскизам реализовал братчанин Гриша Шаров (все можно посмотреть у него в инстаграме).

«Как привезти классных художников в Братск? Никак! Если по официальному пути — будет ненужный контроль, бесконечное согласование, фестиваль никогда не состоится». Бюджет в итоге составил 30 тысяч рублей. «Я давал ребятам описание Братска, чтобы они немного понимали специфику города. "У меня есть работа, которая здорово подходит под твою локацию. Она и про ГЭС, и про тайгу, и про экологию, и про конфликт человека и природы", — ответил мне Zoom. Так появилась первая работа фестиваля — олень, запутавшийся рогами в проводах».

Человек реально в одного сделал в своем городе всероссийский фестиваль, дичайше круто.

Это четвертая посвящённая сторителлингу книга с моей полки, — и, пожалуй, самая интересная. Сторр объясняет склонности к придумыванию, рассказыванию и восприятию историй свойствами мозга, — и это не менее увлекательная история, чем «Король Лир», «Красота по-американски», «Лоуренс Аравийский», «Ла-Ла Ленд», «Гражданин Кейн», «Дорога перемен», «Остаток дня» и остальные сюжеты, которые он с нейронаучной точки зрения анализирует и комментирует. «Внутренний рассказчик» может гордиться «списком использованной литературы», но в легкости и доходчивости он не уступает книгам Гладуэлла. Читателям открывается много важного и нового не только о нарратологии, но и о том, как работает человеческий мозг: в конечном счете, это книга о читателях — о каждом из нас.

Мы все вымышленные персонажи. Мы ограниченные, предвзятые, упрямые творения нашего собственного сознания. Чтобы помочь нам создать ощущение, что мы держим окружающий мир под контролем, мозг убаюкивает нас всеми неправдами. Одни из самых твердых таких убеждений призваны укрепить наше чувство морального превосходства. Мозг делает из нас героев, окутывая пленительной ложью, пытается внушить, что мы решительные бесстрашные протагонисты в центре истории нашей жизни.

Для создания героического самоощущения мозг изобретательно переписывает наше прошлое. Содержание и форма того, что мы решили запомнить, определяется соответствием героическому повествованию, рассказываемому нашим мозгом. В ходе одного эксперимента участники делили деньги с незнакомыми людьми способом, который они сами посчитали бы несправедливым. Выяснилось, что они постоянно испытывали сложности, пытаясь восстановить в памяти подробности их собственного эгоистического поведения, даже когда за правдивый ответ им было предложено финансовое вознаграждение. «Когда люди воспринимают свои собственные действия как эгоистичные, — заключили исследователи, — они могут запомнить их более справедливыми, чем они были в действительности, тем самым преуменьшив свою вину и сохранив самооценку».

Наша самоощущение вообще значительно зависит от воспоминаний. Но не следует им доверять. «Все, что включается в наши личные воспоминания, — пишет профессор психологии и нейробиологии Джулиана Маццони, — подстраивается под то, как мы воспринимаем сами себя». Это не просто вопрос стратегического забывания — мы изменяем и даже придумываем элементы нашего прошлого. Работы Маццони и других специалистов продемонстрировали, что воспоминания могут быть подробными, живописными и эмоциональными — но при этом полностью выдуманными. «Мы часто придумываем воспоминания о событиях, которые никогда не происходили», — пишет она. Память «очень податлива, она легко может быть изменена или искажена, как показали многие исследования в нашей лаборатории».

Психологи Кэрол Таврис и Эллиот Аронсон убеждены, что «в подавляющем большинстве» случаев наиболее значительные искажения памяти происходят, чтобы «объяснить и оправдать нашу собственную жизнь». Годами мы «рассказываем нашу историю, придавая ей форму повествования, наполненного героями и злодеями; своего рода отчет о том, как мы стали теми, кем являемся». В ходе этого процесса наша память превращается в «важное средство для самооправдания, на которое рассказчик полагается, чтобы выгородить ошибки и провалы героя».

Однако мы внушаем себе ложное ощущение героизма не только посредством памяти. Психолог Николас Эпли подлавливает на этом студентов бизнес-факультетов. Он спрашивает у них о причинах выбора карьеры в деловой сфере: мотивируют ли студентов в большей степени героические «внутренние» стимулы — благо для общества, возможность гордиться своими достижениями, удовольствие от учебы — или более сомнительные «внешние» привилегии, например высокая зарплата, безопасность и дополнительные льготы. Также он просит каждого студента предположить, что на этот вопрос ответят его одногруппники. Каждый год Эпли получает схожие результаты, которые показывают, что опрашиваемые «тактично дегуманизируют» своих одногруппников. «Мои студенты полагают, что все стимулы важны, разумеется, но считают, что для них внутренние мотиваторы значительно важнее, нежели для их сокурсников. “Я хочу совершить что-нибудь достойное, — говорят результаты, — но остальные здесь в основном ради денег”».

К сериалу Романа Волобуева «Просто представь, что мы знаем» многие предсказуемо выкатили вагон претензий. Игнорируя бурчание про male gaze (и по «Министру» было понятно, что режиссер как мало кто уважает своих героинь, а здесь есть как минимум Саша Терлецкая и Ксюша Погорелова — великие же) и медиатусовочку (какой-то из 2012-го наезд, тусовочки давно нет, как и медиа, кино ровно об этом, алло), возражу еще одной популярной: дескать, четырех эпизодов мало, и заканчивается ничем. Мне как раз сюжет показался цельным и завершенным, и от финальной сцены, меняющей отношение ко всей истории, я остался в полном восторге. Если даже не снимут второй сезон, будет жаль, но «ППЧМЗ» все равно останется круто написанной и снятой 160-минутной «производственной драмой» (жанровое определение «Беспощадного пиарщика» очень точное). Такого чётко продуманного и при этом достаточно лёгкого кино у нас, по-моему, до сих пор досадно мало. Похоже, Роману Олеговичу суждено стать «режиссером года» в моих личных итогах-2020.

По понятным причинам театра в этом году мало. Я между «Всем кого касается» и «Петерсом» посмотрел только «Красный крест» в Гоголь-центре. Ничего заранее про него не читая: достаточно было знания, что Вадик Королев в финале поет «Убил я поэму». Спектакль рассказывает о репрессиях и расчеловечивании, при этом не смотрится назидательно: интонации, за которую может быть, извините, неловко, нет. Главными темами для меня стали память («Бог его на меня наслал, чтобы я всё забыла», — так объясняет альцгеймер молодому соседу Саше Татьяна Алексеевна) и то, как в принципе возможно жить дальше, пройдя через ад (а у молодого соседа Саши ад свой и не менее жуткий). «Неужели не интересно?» — отчаянно восклицает Татьяна Алексеевна, когда видит, что ее не слушают. И никому не пожелаешь оказаться в такой ситуации — и когда правда не понимаешь, интересно ли, и когда правда не интересно.

Смешай разные элементы — получишь воздух,
спи, головой на подушке со своими растрепанными волосами.
С тобой — поэт, веб-мастер, царя небесного олух,
город со своими свадебными лентами, траурными колоколами.
Выжги правую грудь или левую, как амазонки,
не помню точно, как они из лука стреляли.
На этом кончается вся античность. Ломки
наутро. Кран из нержавеющей стали
закручен до срыва. Так что над нами не каплет.
Спи, наяда, дриада, русалка, нимфа,
опять желтушный фонарь одноногой цаплей,
бросает тень на проспект и закипает лимфа.
Это — когда на ногах шерсть встает дыбом,
не то, что хоббит, скорее — бегут мурашки.
Воздух твой наполняю табачным дымом,
тем более чая в чашке всегда полчашки.
Просто поставим друг друга на автореверс,
и я застыну с трубкой в наборе тональном.
Смотрю сквозь тебя, внутрь тебя и через...
Спи сладким сном. В дурацком районе спальном.

https://topos.ru/article/6338

Прилетаешь в другой город на концерт. Видишь в клубе девушку, в которую нельзя не влюбиться с первого взгляда, и думаешь, что больше ее не увидишь, вы живете в разных городах, зачем знакомиться. Но все равно отмечаешь, что она, похоже, дружит с твоей знакомой, значит, можно посмотреть в соцсетях.

Дальше внезапно начинается сюжет в жанре «но ведь так в жизни не бывает». Находишь девушку, решаешься написать ей, начинаете с ней общаться, через месяц у вас начинается бурный роман на расстоянии с километрами переписки во всех мессенджерах, и нет дня взволнованнее, чем тот, когда вы с ней увидите друг друга второй раз (полгода назад в клубе она тоже тебя заметила и даже спросила знакомую о тебе) и после всех этих ваших километров сможете отдаться этой вашей отчаянной любви — с чувством, что каждый раз может быть последним.

Дальше всё заканчивается. Ты выбираешь родной город, она остается в своем, география и проза побеждают, сам дурак.

Да, мы каждый день, каждую минуту принимаем решения, влияющие на нашу историю, но не думаем об этом, и тем острее воспринимаются все события, осознаваемые нами потом как точки невозврата, важные развилки, от выбора в которых — «Если бы мы тогда поступили так...» — зависела вся последующая жизнь. Есть как минимум один the point of no return, к которому я сейчас отношусь именно так. В том числе потому, что после той точки невозврата у нас обоих произошло столько важного, что мы, наверное, не захотели бы теперь оба возвращаться в ту точку и всё переигрывать. Что произошло, то произошло — довод железобетонный.

Но сегодняшний день всегда будет ассоциироваться с ней и ее днем рождения.

Из-за структуры российской экономики, из-за того, что финансировались в основном проекты, связанные с государственными программами, мы отстали в других направлениях.

https://trends.rbc.ru/trends/innovation/5eddfec79a7947ee5e913d2e

Две недели до «Инноваций», октябрьская гонка началась.

«В полиции сказали, что это было изнасилование. Но я так и не дописала заявление».

Эта цитата стоит посреди сенсационного материала о некоем «культурном деятеле», который «называет сам себя 19-м членом Шведской академии». Не по-шведски сильное заявление: ведь действительных членов академии всего 18. Это почетный и пожизненный титул, подразумевающий кристальную репутацию, совершенный художественный вкус — для раздачи стипендий и грантов, а главное — для вручения Нобелевской премии по литературе. И хотя сама идея присуждения международного приза литераторами одной страны все более спорна, авторитет академии никогда не ставился под сомнение.

До того ноябрьского дня 2017 года, когда статья Матильды Густавсон вышла в свет.

Восемнадцать — как и академиков — жертв домогательств впервые согласились свидетельствовать публично. Не каждая показала лицо, а еще больше было тех, кто побоялся высказаться. «Так и не дописал заявление».

https://www.colta.ru/articles/society/25579-katya-runov-kniga-klub-matilda-gustavson-skandal-nobelevskiy-komitet

Чрезмерно литературный (было бы эффектнее, если бы писала не писательница), но все равно интересный текст о том, почему в 2018 году не вручали Нобелевскую премию по литературе.

В здании гостиницы «Норильск» есть не только одноимённый ресторан, но и круглосуточный супермаркет «Океан». И нафига мне, спрашивается, ресторан, когда можно купить в «Океане» готовой еды и заточить в номере? Но я не учел одного: в номере из приборов — одна чайная ложка. Пришлось покупать еще и вилку. Выбрал самую красивую — где-то в Подмосковье сделанную, а не в Норильске, но всё равно сувенир. И такой удобной оказалась вилка, что я взял вторую — комплектом на семью. Уже полтора года ими и едим. Я ласково называю их «Норильский вилькель».

Самое нежное фото в истории этого телеграм-канала

Надо уже сохранить здесь эту фоточку с моей первой свадьбы, чтоб не искать ее всякий раз, заново пытаясь вспомнить, в чьем она лежит альбоме. Это 10 октября 2003 года, семнадцать лет назад.

Одним из важных трендов эпохи цифровизации является дифференциация путей. Можно выбирать разные пути и ориентироваться на себя. <...> Я считаю, что индивидуализация и право выбора должны быть у слушателя, на его стороне. И продолжаю думать, что чем меньше технологических уловок, тем дороже будет это образование, тем больше персонального вклада в обучение со стороны профессора и Академии. Технологии будут удешевляться, а время человеческой личности становиться все дороже. И химия человеческих отношений все равно будет важнейшим элементом университета, во всяком случае хорошего университета. Хороший университет — это про общение с себе подобными, а не про маркетинг, упаковку знаний, навыков и компетенций.

https://trends.rbc.ru/trends/education/5f7f038d9a79471abd3cf55f

Вот представьте, вы занятой человек, к вам домой пришли и поставили в угол, например, лопату. Понятно, что вы повозмущаетесь, ну, может, три дня. Но если вам скажут, что эту лопату отсюда не убрать, вы все равно будете дальше заниматься своими делами. Хер с ней. Пускай стоит. Места она занимает немного. В этом углу раньше ничего не стояло. Всё.

https://tayga.info/100714

Алексею Анатольевичу пятьдесят четыре.

Полицейский убил на глазах у школьницы ее лучшего друга. Коп белый, а 16-летняя Старр и убитый тремя выстрелами в спину Халиль — чернокожие, и можно догадаться, что было дальше. Книга вышла в США в 2018-м, до #BLM, но и Флойд, в общем-то, не стал первой в истории жертвой полиции. Об этом Энджи Томас и пишет, в заглавие романа ставя цитату Тупака. Удивительно, но «Вся ваша ненависть» — при всей серьёзности темы — читается легко и ненапряжно, и фильм по ней несложно представить (а он уже и снят), потому что книга реально хорошая. Если кому кажется, что убиваемые расистами афроамериканцы — это внутреннее дело США, и незачем нашим читателям об этом читать, напомню, что у нас от полицейского можно получить пулю в спину, даже если вы одной с ним расы. У них там негров линчуют, а у нас «Медиазоне» есть о ком каждый день писать, и кому, извините, больше не повезло.

Мы решаем переночевать у дяди Карлоса, потому что с заходом солнца снова начинаются беспорядки. Магазин чудом остается цел. Стоило бы пойти в церковь и поблагодарить за это Бога, но мы с мамой слишком устали, чтобы сидеть без движения целый час. Секани хочет остаться у дяди Карлоса еще на день, так что в воскресенье утром мы с мамой возвращаемся в Садовый Перевал без него.

Когда мы съезжаем с автострады, то сразу же натыкаемся на блокпост из полицейских машин. Не перекрыта только одна полоса, и полицейские останавливают каждого, кто хочет по ней проехать. На миг мне кажется, будто мое сердце сжали тисками.

— А мы можем... — Я сглатываю. — Можем как-нибудь их объехать?

— Сомневаюсь. Судя по всему, оцепили весь район. — Мама хмурится и смотрит на меня. — Чав, ты в порядке?

Я держусь за ручку двери. Копы запросто могут достать стволы и сделать с нами то же, что с Халилем. Наша кровь потечет по улице у всех на глазах; наши рты будут открыты, а глаза — направлены в небо в поисках Бога.

— Эй. — Мама касается ладонью моей щеки. — Эй, Чав, посмотри на меня.

Я пытаюсь, но глаза заволокло слезами. Я так устала быть слабой… Да, Халиль потерял жизнь, но я тоже кое-что утратила, и это выводит меня из себя.

— Всё хорошо, — шепчет мама. — Все под контролем, ясно? Если надо, закрой глаза.

Я закрываю.

Держи руки на виду.

Не делай резких движений.

Говори только тогда, когда к тебе обращаются.

Секунды тянутся часами. Полицейский просит у мамы права и страховку, и я молю Чернокожего Иисуса помочь нам доехать домой в надежде, что, пока она ищет в сумочке документы, стрелять никто не будет.

Наконец мы трогаемся.

— Видишь, малыш, — шепчет мама. — Все хорошо.

Раньше мамины слова были для меня законом. Я верила: если она говорит, что все хорошо, значит, оно и есть. Но после того, как мне довелось подержать на руках двух умирающих друзей, ее слова потеряли всю свою силу.

Когда мы подъезжаем к дому, я по-прежнему держусь за ручку двери.

Папа подходит к машине и стучит в мое окно. Мама опускает его за меня.

— А вот и мои девочки. — Он улыбается, но улыбка его мгновенно тухнет, и вот он уже хмурится. — Что случилось?

— Ты куда-то собрался, любимый? — меняет тему мама, таким образом намекая, что они поговорят об этом позже.

— Да, надо поехать на базу закупиться. — Он хлопает меня по плечу. — Эй, не хочешь потусоваться со своим папочкой? Я тебе мороженого куплю. Большую такую банку, чтоб хватило на месяц.

Несмотря на плохое настроение, я смеюсь. Папа умеет меня развеселить.

— Не надо мне столько мороженого.

— Я и не говорю, что оно тебе надо. А потом вернемся и посмотрим твоего любимого «Гарри Поттера».

— Не-е-е-е-е-е-ет.

— Чего? — недоумевает он.

— Пап, с тобой «Гарри Поттера» смотреть невозможно. Ты все время повторяешь одно и то же. — Я понижаю голос: — «Почему бы им просто не пристрелить этого уродца Волан-де-Морта?»

— Слушай, ну так это ведь чушь какая-то. Неужели за все фильмы и книги никто так и не додумался его пристрелить?

— Не одно, так другое, — вздыхает мама. — Ты еще вечно травишь свою теорию о том, что «Гарри Поттер — кино о бандах».

— Так оно и есть, — кивает папа.

Вообще-то теории правда хорошая. Папа утверждает, что на самом деле факультеты Хогвартса — это уличные банды. У них есть свои цвета и убежище, а их члены всегда готовы постоять за товарищей. (К примеру, Гарри, Рон и Гермиона никогда друг на друга не доносят, прямо как гангстеры.) А у Пожирателей смерти даже одинаковые татушки. Да и вообще, гляньте на Волан-де-Морта — его все боятся называть по имени, а «Тот-Кого-Нельзя-Называть» по
сути — уличная кликуха. В общем, сплошняком гангстерские фишки.

— Сами знаете, что в этом есть смысл, — продолжает папа. — То, что они живут в Англии, еще не значит, что они не гангстеры. — Он смотрит на меня. — Ну так что, потусуешься со стариком или как?

Я всегда рада с ним потусоваться.

Тайга.инфо: Есть же такое мнение, что Евсюков и Дымовский — этакие полюса системы, «плохой мент» и «хороший мент».

Борис Хлебников: Да они не полюса, они — одно и то же. И оба они хорошие, просто абсолютно ёбнутые. У нас милиция — это идеальная самоочищающаяся система. Она моментально очищается от любых нормальных людей, выкидывает их из себя, просто потому что невозможно быть ментом и не взять денег, например. Если к вам обращается человек в форме, это всегда означает перемену участи. Вы не знаете, что с вами будет. Может, он вас отпустит. Может, у вас в кармане окажутся наркотики. Или вы загремите на десять лет. Или вас отпиздят так, что вы дышать легкими не сможете, как со мной, например, бывало несколько раз.

Тайга.инфо: За что?

Хлебников: Да не за что, в том-то и дело. Как любого человека — не там оказался случайно. И заявление на них невозможно написать: прежде чем оттуда выйти, вы подпишетесь под тем, что никаких претензий не имеете. И я подписывал, потому что лучше выйти, чем там дальше оставаться.