​​Честное слово, легче сказать, что осталось – и если я начну перечислять, это будет просто набор сцен из книги, расставленных в хронологическом порядке. В импровизации есть такой формат – «Халф лайф», в котором импровизаторы сначала играют сцену на пять минут, потом ту же самое сцену за три минуты, потом за полторы, и так сокращают и сокращают до десяти, пяти и трех секунд. Сначала ты начинаешь играть быстрее, потом начинаешь убирать из сцены лишнее, потом она ужимается до пары ключевых фраз, которые составляют её скелет. Вот у меня создалось подобное впечатление от «Альпиниста» - что его сокращали и ужимали, пока не осталась пара фраз, при этом почему-то еще и не самых ключевых.

Именно поэтому как детектив оно не работает, хотя они и оставляют допросы и разговоры – зритель понимает, что у него не получится вести дело параллельно, потому что ему выдают дай бог одну десятую всех улик. Идея Стругацких была в том, что в какой-то момент улики перестают сходиться, объяснений мучительно не хватает, и действие прорывается из ограниченного материального, которое живёт по понятным нам правилам, в неопознанное паранормальное, в котором мы можем разве что блокнот отложить и руками развести. Именно тогда, когда мы с Глебски начинаем испытывать тотальный кризис всего, начиная со здравого смысла и законов физики, приходит объяснение, которое он не принимает, пока не становится уже слишком поздно.

И вот сейчас бы, конечно, ныть, что книгу, которая девять часов в начитке длится даже на скорости 2Х, в полтора часа на сцене упихнуть не смогли, да? Но, отобрав у нас детектив, нам не дают ничего взамен. Ни какой-то оригинальной концепции, ни интересной формы, ни содержания. Я могла бы понять, если бы упор при этом делался на атмосфере, например. Этот заваленный снегом отель, затерянный в горах, пробирающий мороз снаружи, ослепительные дни и темнейшие ночи, загадочные и чудаковатые посетители, ощущение загадки и интриги. То, как обманчиво-лёгкий текст постепенно оплывает, сползает растопленным воском к финалу, обнажая главному герою и нам вместе с ним эмоции, к которым он не готов, которые ни мы, ни он не можем описать, потому что они слишком сложные для нашего языка.

В спектакле почти ничего этого нет. Что мне искренне понравилось, так это ощущение абсолютного глухого отчаяния и одиночества, в котором в конце остается Петер Глебски. Его получилось передать, это действительно запоминается – его фигура в темноте, звенящая тишина и пустота вкупе с осознанием того, что он натворил и что он уже не исправит, особенно на контрасте с тем, каким игровым кажется весь спектакль до этого. За это однозначный зачет. Очень хорош Вдовин – он такого уровня артист, который самим своим присутствием на сцене создает образ не только персонажа, но и всего вокруг в радиусе пары метров. Очень хорош Луарвик в исполнении Ивана Вальберга и берет опять-таки органичным присутствием (взглядом, позой, походкой, голосом) и абсолютным пониманием своего персонажа (что, зная Луарвика, само по себе подвиг). Очень хорош Артур Федынко, но он по жизни хорош, и тут делает то, что умеет делать. В остальном у меня осталось ощущение непонимания, зачем это было поставлено, кроме как потому что, видимо, нравится книга.

И да, я понимаю, что в рамках лабораторки показывают не полноценные спектакли, а скорее зарисовки, наброски, из которых потом в случае проявленного со стороны зрителей и кураторов интереса доделывается финальный вариант, который и входит в программу. Может быть, поэтому он был похож на собранный на коленке утренник, может быть, сходи я на него через полгода, увижу что-то совершенно другое. Но пока что мне очень трудно представить, что надо сделать с этой зарисовкой, чтобы она заработала.

P.S. Вообще я решила начать с «Альпиниста», потому что подумала, что это будет коротко, потому что ну а что там писать.
Ну да, ну да.
Ну хоть надушнила по полной.

P.P.S. Внезапная новая непрошенная рубрика «А как бы ты сделал, душный Йож?»

Взяла бы всех этих запертых в отеле действующих персонажей, их не так много. Они такие объемные, выразительные и самодостаточные, пусть и сознательно гротескные, что в них едва ли не главная ценность книги. Взять их, подобрать актёров, проработать каждый образ, сделать цельные такие планетки, которые уже сами сложатся в свой собственный микрокосм. Может быть даже поставить монологами, как в «Иранской конференции», в которой буквально ВСЁ держалось на персонажах и их особенностях, их характерах, мировоззрении, мнении и суждениях. Или чередой допросов, как в "Декабристках", чтобы зритель воссоздавал произошедшее сам, соединяя ниточки.
Вот на такого «Альпиниста» я бы охотно посмотрела.

Но давайте отдадим дань актерам, и пусть танцы из "Альпиниста" станут вайбом этой пятницы ✨

Театр поколений – ещё один театр из разряда моих любимых «полчаса от метро пешком через канал за аптекой налево в подвал через чердак проходите в здание водокачки». Последний раз я в этом здании носилась от Пеннивайза в квесте-перформансе «Rage» (правда, кажется, этажом повыше), так что сами стены тут пропитаны иммерсивным искусством. И немного икрой из икорного бутика.

Просто оцените полный список резидентов Курляндской 49:

Так вот, про «Исход» Рома Кагановича в Театре ненормативной пластики на площадке Театра поколений.

Я была на второй день премьеры, и Рома Каганович лично рассказал нам про то, как он решил поставить комедию, и попросил смеяться, а то, по его словам, с предыдущими зрителями было сложновато. Мне тоже было сложновато.

Спектакль поставлен по пьесе Полины Бородиной и рассказывает про потерявшего память парня, который решил назваться Моисей, и про его жизнь в заведении, куда его определили для лечения. Вокруг него присутствуют другие персонажи – пациенты, руководство, врачи, прораб, научные работники, и он среди всех них как бы идёт по своему метафизическому пути. Спойлер: ближе к середине выясняется, что память он не потерял, а просто решил избавиться от старой надоевшей жизни и начать заново, поэтому успешно симулировал. Но старая жизнь его всё равно находит.

В спектакле много действий, событий, персонажей, диалогов. Многое происходит, меняется, развивается, есть сюжет, есть смена локаций, смена форматов (видеотрансляция онлайн, моя любимая). При этом у меня создалось странное ощущение, как будто всем этим меня от чего-то старательно отвлекают – от чего-то, что составляет зерно, сердцевину «Исхода». Что-то, что прячется за всеми этими телодвижениями и игрой со светом и звуком, за музыкальным оформлением и кислотными проекциями и повторяющимся снова и снова вступительным текстом. И так оно успешно отвлекает, воздействуя на все органы чувств сразу, что едва это что-то получается ухватить. Что-то про неприкаянность, про тотальное одиночество, от которого тебе не сбежать, даже если ты пытаешься обмануть жизнь и начать по новой, про преступный инфантилизм в сочетании с совершенно отчаянной смелостью, тем поразительнее, что она себя не осознаёт. И когда это нащупываешь, смотришь на спектакль уже с другого угла, воспринимать его из концепции слабого грустного уставшего человечка, который сделал всё что мог – и не может больше ничего. Спектакль становится состоянием вместо действия, и состояние идёт ему куда больше.