Я стремлюсь к истине, и в этом моём стремлении я вспоминаю о тех правилах, которым должно следовать моё мышление; вспоминаю о формах, которым оно должно следовать, чтобы стать сообразным поставленной цели. Чтобы исполнить требование истинного мышления, я - как показывает опыт - не каждый раз нуждаюсь в чётком осознании идеала мышления. Тысячи людей мыслят по самому факту мышления и при этом мыслят правильно, не имея какого-либо осознания идеала мышления.

Хайдеггер, "К определению философии" (1919 г.), 71-72 с.

Бережёт таки озон юные умы от тлетворного влияния философии, не иначе!

Конечно, зачем молодому человеку прорубать свой быт безутешными вопросами о том, должна ли философия притязать на роль науки, отчего натуралистическая философия должна подвергнуться радикальной критике, как разглядеть интенционально-имманентные данности сознания и как решить проблемы бытия и ценности?

"Не лезь, она тебя сожрёт" 😂

Из нового доклада Герасимова:

курсив наш.

Доброй ночи, примордиалисты 😴

"Истина посередине"

Люди, которые так считают, представляют истину как некую беспристрастность - будто её характеризует именно выдерживание некого баланса между двумя крайностями. Я наткнулся на меткое описание, доводящее такой взгляд до курьёза: "...эти люди напоминают школьника, который, отвечая, сколько будет 2 в квадрате, и слыша с одной стороны подсказку "4", а с другой "8", решил, что правильным ответом будет "6"". Иными словами, середина - это вовсе не гарантия истинности, а считать иначе - значит лишь маскировать благовидным предлогом свою неспособность её действительно отыскать.

«Чем легкомысленнее ― тем либеральнее. Такое уж правило. Легкомыслие иногда осложняется учёностью, талантом, остроумием. Блеском ― слишком часто. Но если в зерне лежит легкомыслие, то все эти таланты склоняются к либерализму. Что такое легкомыслие? Человек без тяжести на спине. Без страдания. Без вкуса к религии и к государству...»
____
Розанов В.В. «Последние листья».

Благодаря боксу осознал, что обладаю, можно сказать, свойством берсерка. Чем мне больнее, тем разъярённее я становлюсь. Но это палка о двух концах. Ведь состояние ярости, пусть и дарит тебе натиск, но изматывает куда быстрее - ты становишься гораздо менее техничным. Если у противника хорошая защита, если он переждёт бурю, то разберёт тебя, вымотавшегося, в два счёта. В поединке самое сложное - сохранять холодный рассудок.

Ну что, товарищи. Согласовал с научным руководителем, Андреем Тесля, план написания магистерской диссертации. Мы выбрали вот какую концепцию. Центральная фигура - Томас Гоббс. Ключевые интерпретаторы - Карл Шмитт (сторона политической теологии) и Лео Штраус (сторона политической философии). Задача - не просто столкнуть их друг с другом, что, прямо скажем, не ново, но глобально использовать именно преломление гоббсовского нарратива. Предстоит прочесть тысячи страниц, но, уверен, это будет стоить того!

Проблема демократии, какой её описывает классическая политическая философия в лице Платона - в смешении свободы со вседозволенностью. Да, идеал демократии - свобода - благ, но это свобода стремиться как к доброму, так и ко злому. Во главе демократии стоит некое большинство, а оно всегда менее образованно, чем меньшинство, а потому и менее сведуще в вопросах истины и блага. Отвержение демократии строится на представлении, что цель общественной жизни - прежде всего добродетель. А она неизбежно предполагает размежевание нормального от ненормального. Добродетель имеет мужество сказать, что - добро, а что - зло. Иными словами - идёт на некоторое ограничение свободы. Благородное ограничение.

Почему философия? Мнение Лео Штрауса. Часть 1.

Философы, как и прочие люди, осознавшие возможность философии,
рано или поздно задаются вопросом: "Почему философия?" Почему человеческая жизнь нуждается в философии, почему это хорошо, почему это правильно, что мнения о природе целого должны быть заменены подлинным знанием? Поскольку человеческая жизнь - это жизнь совместная, или, точнее, политическая, то вопрос "Почему философия?" означает "Почему политическая жизнь нуждается в философии?". Этот вопрос призывает философию на суд политического сообщества: он делает ее политически ответственной. Подобно платоновскому совершенному городу, который, будучи однажды основанным, не позволяет более философам посвящать себя исключительно созерцанию, этот вопрос, однажды поднятый, запрещает философам совершенно пренебрегать политической жизнью.

"Государство" Платона в целом, так же как и прочие политические произведения классических философов, лучше всего может быть описано как попытка дать политическое оправдание философии, показав, что благополучие политического сообщества решающим образом зависит от изучения философии. Подобное оправдание было тем более необходимо, так как значение философии вообще никоим образом не было понято, и поэтому она столкнулась с недоверием и ненавистью многих благонамеренных граждан. Сам Сократ пал жертвой популярного предрассудка по отношению к философии.

Почему философия? Мнение Лео Штрауса. Часть 2.

Оправдать философию перед судом политического сообщества - значит оправдать ее в терминах политического сообщества, то есть посредством такого аргумента, который нравится не только философам как таковым, но и самим гражданам. Чтобы доказать гражданам, что философия допустима, желательна и даже необходима, философ должен последовать примеру Одиссея и начать с предпосылок, с которыми все обычно согласны, или с общепринятых мнений: он должен аргументировать ad hominem или "диалектически". С этой точки зрения прилагательное "политическое" в выражении "политическая философия" означает уже не столько предмет, сколько манеру рассмотрения.

Исходя из этого, я скажу, что "политическая философия" означает прежде всего не философское рассмотрение политики, а политическое или популярное рассмотрение философии, или же политическое введение в философию, то есть попытку привести знающих граждан или, скорее, даже их знающих сыновей от жизни политической к философской. Это более глубокое значение "политической философии" хорошо совпадает с ее обычным значением, ибо в обоих случаях "политическая философия" достигает своей кульминации в похвале философской жизни. По крайней мере, как раз потому, что в конечном счете ему нужно оправдать философию перед трибуналом политического сообщества, а следовательно, на уровне политической дискуссии, философу придется понимать политические вещи так, как они понимаются в политической жизни.

Следовательно, философ в своей политической философии исходит из такого понимания политических вещей, которое естественно для дофилософской политической жизни. Сначала сам факт того, что определенное привычное отношение или определенный способ действия обычно заслуживают высокой похвалы, является достаточным основанием считать это отношение или этот способ действия добродетелью. Однако философ вскоре будет вынужден или способен выйти за пределы измерения дофилософского понимания, подняв решающий вопрос о том, что такое добродетель. Попытка ответить на этот вопрос приводит к критическому различию между отношениями, которые обычно заслуживают похвалы, и отношениями, таковыми не являющимися; это приводит к при знанию определенной иерархии различных добродетелей, неизвестной в дофилософской жизни.

Подобная философская критика общепринятых философских взглядов лежит в основании того, что Аристотель, к при меру, не включил в свой список добродетелей благочестие и чувство стыда , а также того, что его список начинается с храбрости и умеренности (наименее интеллектуальных добродетелей) и, двигаясь через щедрость, великодушие и добродетели частных отношений к справедливости, достигает своей кульминации в дианоэтических добродетелях. Более того, проникновение в суть пределов морально-политической сферы в целом может быть полностью разъяснено только с помощью ответа на вопрос о природе политических вещей. Этот вопрос отмечает предел политической философии в качестве политической дисциплины: этот вопрос, сам по себе в своем существе практический, функционирует как рассекающий клин для остальных, цель которых - более не направлять действие, а просто понимать вещи такими, какие они есть.

Кто-то шутит, я смеюсь!