Путешествие в Россию. Йозеф Рот. Перевод А. Зариповой, М. Сунцовой, Н. Печунова, И. Бурак, И. Алексеевой. Издательства «Ад Маргинем Пресс», «Libra», «Смена», 2024.

Из перечня свидетельств, впечатлений и воспоминаний о России 1920-х я уже писала о Беньямине, Лацис, Толлере, ищу Райха и Киша, а теперь, вот, и Рот. Они все были знакомы, кто-то дружил, кто-то с кем-то не соглашался, критиковал, возмущался, негодовал…

В 1926-м Рот впервые приехал в юные Советы. Огляделся, поразмыслил и заявил, что «всё, что рассказывали о России Толлер и Киш - ложь». Заявка, да?

Заметки Рот пишет прекрасно. Предвзято, конечно, с искажением вследствие лично пережитого и собственного представления о правильном, но прекрасно. Он изумительный, думающий хроникёр, с хорошим чувством языка и пониманием времени, пусть и утопист в ряде моментов. Пожалуй, стилистически он превзошёл всех, перечисленных ранее… А с содержанием можно соглашаться или не соглашаться, однако мы с вами не были в 1926-м году во всё ещё слегка тлеющей России. Цитатно.

* Иные [из русских эмигрантов], сломленные, молча сидели на скамейках Тюильри, Люксембургского сада, венского Пратера, берлинского Тиргартена, на берегах Дуная в Будапеште и в кофейнях Константинополя. Где бы ни находились, они поддерживали связь с реакционерами. Они сидели и оплакивали погибших сыновей и дочерей, пропавших жён, подаренные Александром III золотые часы…

* Люди судят обо мне по одежде: если надеваю сапоги и снимаю галстук, жизнь вдруг становится сказочно дешёвой. Фрукты стоят несколько копеек, а прокатиться на дрожках - полрубля. Меня принимают за политического эмигранта, живущего в России, и обращаются ко мне «товарищ». Официанты проявляют пролетарское сознание и не ждут чаевых, чистильщики обуви довольствуются десятью копейками, а торговцев устраивает их теперешнее положение. Крестьяне в почтовом отделении просят написать адрес на конверте моим «чётким почерком». Но какой дорогой становится жизнь, когда я повязываю галстук!

* Седьмого ноября 1926 года отмечалась девятая годовщина Октябрьской революции…в воскресенье… начался знаменитый, уже ставший историческим, парад Красной армии на Красной площади в Кремле… Издалека, после долгих часов ожидания, идут рабочие с флагами. Промозглый ноябрь, девятая годовщина Революции. Дождь, сырость, девять послереволюционных лет, тяжёлые годы восстановления, небольшой кризис, несильная ангина, не очень хорошая одежда, всё это изматывает, изнуряет, лишает боевого духа…

* … Что остаётся думать о духе революции, когда видишь в канцелярских магазинах, аптеках и гастрономах уродливые бюсты революционеров, Ленина на чернильнице, Маркса в виде ручки ножа для бумаги, Лассаля на банках с икрой, покрывалах, портретах из бисера, лица революционных вождей из цветов на клумбах в общественных местах и парках…

* Боженька инкогнито идёт по улица русских городов… «… Меня освободили от государства, власти, промышленности, политики. Мне более не доверяют здоровье вышестоящих, нравственность детей, коалицию генералитета и химию. Я больше не благословляю противогазы, и даже белогвардейцы поняли, что Я им уже не помогу. Я живу в «Савое», плачу двадцать рублей в день и позволяю утверждать, что меня нет…».

* * *

Отличная книжка
#conread1920

P. S.: статья «Боженька в России» - нечто.

Чарующий мир. El mundo alucinante. Рейнальдо Аренас. Перевод Д. Синицыной. Издательство Ивана Лимбаха, 2016.

Одна из тех книг, о которых понимаешь: рекомендовать её можно лишь некоторым и с осторожностью. Почему? Ну… Вы читали «Три грустных тигра» Инфанте? «Записки сумасшедшего» Гоголя? А приключения барона Мюнхгаузена не прошли мимо вас в детстве? И, наверное, вы снисходительны к сюрреалистам? Тогда вам стоит прочесть и эту книжку.

Это прекрасный полёт латиноамериканской фантазии, точнее, фантазийный эскапизм, фантазийный донельзя, в противовес жестокости реальной жизни, единственно доступный вариант свободы, помноженный на яркость национальной культуры. Но фантазия та вдруг удачно легла на исторические факты, где христианизация Южной Америки пополам с колониальным наследием неожиданно синхронизировались с фиделевской революцией и современными автору ограничениями. 

Кубинец Аренас, которого уже после этого романа за всякие разные «грехи», включая и роман, судили, арестовывали и таки вынудили эмигрировать, заболел историей жизни преследуемого инквизицией монаха - брата Сервандо Тересы де Мьера, много и разнообразно страдающего за независимость Мексики. И неожиданно оказалось, что судьба гонимого проповедника рубежа XVIII-XIX веков созвучна собственной судьбе Аренаса в середине ХХ-го… Цитатно.

* … я захотел отблагодарить пальму за то, что спасла меня… А она, неблагодарная, хвать меня за руку и натыкала в неё шипов, так что они вышли с другой стороны. Тут уж я осерчал. Но боль была так сильна, что злость стала проходить, и я занялся умиранием, не зря мать говорит, всегда нужно чем-то заниматься.

* … и повёл сквозь аллею, где на вершине каждого дерева сидело по епископу, читавшему бревиарий. «О религии не следует забывать, ибо в противном случае грешники утратят свою прелесть и перестанут быть грешниками. И что же станется с нами, если не будет греха?! Что станется с миром?! Поэтому его величество сажает в крону каждого дерева епископа, который … находится там исключительно ради того, чтобы напоминать нам, что мы грешим, и тем самым приумножать наслаждение от греха».

* … До каких пор «быть [латино]американцем» будет означать пятно, от которого нужно избавляться годами изгнания и отмывать его с помощью сомнительных, никчёмных культур?..

* … Революция совершается не за десятилетие, даже не за век. Революция есть накопление эпох и людей. И вот наступает пик накопления. А мы портим этот пик, мараем и искажаем его и тем самым плюём в лицо всему человечеству… А главное (это больше всего меня гложет): не может ли оказаться, что те, другие, что ненавидят нас и мечтают погубить, - меньшие подлецы, чем мы сами?..

* Каждое утро к тебе в покои приходит президент Гваделупе Виктория и справляется о твоём здоровье: «Как ваши хвори, сеньор дон Сервандо?» «Ну а как им быть? - отвечаешь ты. - Как республика, всё гаже и гаже».

* * *

Отличная, но стилистически сложная и очень, очень своеобразная книжка.