Гениально. Всё больше склоняюсь к мысли, что это фильм года.

Позволил себе съездить на полдня в Томск, где два дня проходила конференция по научным коммуникациям SciComm. (В 2018 году я на такой выступал в Москве, а потом сам ушел из научных коммуникаций.) Ненадолго окунулся в прошлую жизнь, рад был увидеть нескольких приятных знакомых, а также зафиксировал для себя и для канала тезисы дискуссии про особенности региональной специфики коммуникаций в научной сфере. Дискуссия и почти все ее спикеры были действительно интересными.

📝 Бренд «Сибирские Афины» не прижился, Томск продолжают путать с Омском, и теперь город делает ставку на объединение своих вузов под брендом «Большой Университет», агитируя всех за «конкуренцию в балансе с кооперацией»: отдельные KPI каждого вуза не отменишь, но «вырабатывать общий язык доверия» необходимо.
📝 У научных организаций и вузов в регионах есть шанс «часть коммуникационных работ переориентировать на региональный брендинг»: ни у одного НИИ в Новосибирске нет и никогда не будет такой узнаваемости, как у бренда «Академгородок»; мало кто запомнит, чем ТГУ отличается от ТПУ, зато все знают о том, что Томск — город студентов.
📝 Иркутская наука в местных СМИ, по мнению иркутского планетария (это первый в стране частный стационарный планетарий), представлена в основном его новостями, «ньюсмейкером в них выступает небо».
📝 Подготовкой научных коммуникаторов в формате электива в НГУ занимаются с 1996 года, но никак не могут «убедить руководство в том, что готовить их — тоже часть миссии университета».
📝 ФИЦ угля и углехимии СО РАН в Кузбассе реализует с 2020 года проект «Древняя история Кемерова», потому что «в угольном регионе без археологии никуда».
📝 Одна из первых научных коммуникаторок на Урале уволилась из института УРО РАН, «перешла на сторону народа», проводит экскурсии по городу для бёрдвотчеров под брендом EkaterinBird и создает НКО «НатУРАЛист», чтобы лучше выстраивать коммуникации с горожанами.
📝 Сегодня всем российским региональным университетам стоит помнить, что надо уже не друг с другом и даже не с федералами конкурировать в коммуникациях, а с Калтехом, Оксфордом, Гарвардом, MIT и т.д. — даже после 24 февраля.

«Herogazm переоценён», как справедливо заметила Лопатина, но в целом сезон становится всё интереснее.

В фильме нет ни примет городского благоустройства, ни намеков на цифровые сервисы, «делающие жизнь лучше», но кажется, что оптимизм «Хорошего мальчика» растет из того же свойственного 2010-м корня: представления о том, что не решить нам всех проблем, но если уйти в частную жизнь и сконцентрироваться на тихих потребительских радостях, то станет радостнее всем, веселей станет всем.

https://www.kommersant.ru/doc/5424252

Научные журналисты Шанкар Ведантам и Билл Меслер (его роль не вполне ясна: большую часть книжки соавтор якает) в «Иллюзии правды» подробно и увлекательно рассуждают о том, почему люди так любят обманывать и обманываться. Без нейронауки, психологии и культурологии, конечно, не обходится, но книга при этом не кажется «еще одной из» и по правде захватывает. От религии, политики и рекламы (эффект плацебо встречается не только в медицине, но и в маркетинге) до повседневной жизни, будь то вранье детям про Санту или необходимость улыбаться соседям, не говоря уже о так называемой любви, — «иногда самообман вполне целесообразен: он позволяет нам добиваться важных социальных, психологических и биологических результатов. Приверженность ложным убеждениям — не всегда признак идиотизма, патологии или злодейства». У этого сборника занятных фактов и историй (главная — о безумном мошенничестве с письмами из Церкви Любви), изложенных с гладуэлловской лихостью, должна быть толстая мораль, но ждать ее — тоже самообман, не ждите.

Если уж нам суждено закатывать сизифов камень на вершину горы, чтобы выжить и обеспечить благополучие потомков, осознание бесполезности и бессмысленности жизни делу не поможет. Вот почему в каждой культуре людей привлекают убеждения, которые придают их жизням цель и смысл. Нации и племена утверждают, что, став частью больших групп, мы можем выйти за пределы кратковременного индивидуального существования. Почти каждая религия успокаивает людей, уверяя в своем знании о событиях после нашей смерти. В религиозных постулатах несложно найти расхождения, поскольку зачастую они нелогичны и притянуты за уши. «Бог как иллюзия» Ричарда Докинза и другие подобные книги советуют бесстрашно смотреть в пустоту и с улыбкой принимать бессмысленность существования. Но тут мы сталкиваемся с другой проблемой: большинство людей без оксфордских профессорских степеней вряд ли могут с невозмутимостью размышлять о собственной ничтожности. Встретившись с Докинзом в его прекрасном доме в Оксфорде несколько лет назад, я задал ему следующий вопрос: безотносительно того, истинны ли утверждения, выдвигаемые религиями, должен ли страдалец, чувствующий, что вера в загробную жизнь облегчает его страдания, быть лишен того утешения, которое даруют ему эти убеждения? Докинз промолчал. Если вы убеждены, что люди, страдающие от неизлечимых заболеваний, должны быть лишены иллюзий о райской загробной жизни, то вы думаете так же, как думал я в свои двадцать лет. Прекрасно. Но запомните: если самообман полезен, то он выстоит, сколько бы бестселлеров его ни раскритиковали. В конечном счете жизнь, равно как и эволюцию с естественным отбором, не заботит то, что истинно. Ее интересует то, что работает.

Возьмем простейший пример — орган, который вы используете для чтения этой книги. В каждую отдельно взятую секунду человеческий глаз собирает около миллиарда битов информации. Этот поток данных сжимается в тысячу раз, и только миллион битов поступает в мозг через зрительный нерв. Мозг сохраняет лишь сорок битов, а все остальное отбрасывает. Как объясняет когнитивный психолог и писатель Дональд Хоффман, это все равно что взять полноценную книгу со всеми ее главами, сжать ее до краткого содержания, а затем получившееся сократить снова — до отзыва на задней стороне обложки.

Удивительно даже не то, что ваш мозг в режиме реального времени постоянно сокращает книги до одной фразы, а то, что он создает иллюзию, будто вы подмечаете все детали, читаете книгу целиком. Человек с техническим складом ума мог бы сказать, что это просто чудовищный обман — то, что, как нам кажется, мы видим, не имеет почти ничего общего с реальностью. Но если посмотреть с субъективной точки зрения, для большинства из нас, пожалуй, в этом не окажется ничего ненормального. Как выясняется, у глаз и мозга есть весомые причины фильтровать информацию. В самом деле, если бы мы видели реальность более отчетливо, это не помогало бы нам, а только вредило. Глаза и мозг отвечают не за правду, а за нашу работоспособность, и получается, что отбрасывать 999 999 960 битов информации из каждого входящего миллиарда — отличный выход.

Происходящее с визуальной информацией относится и к большинству аспектов нашего восприятия. Нам кажется, что мы видим, слышим и обрабатываем объективную информацию, но зачастую это не так. Как и в случае с глазами, получается, что существуют весомые причины для того, чтобы отдавать предпочтение работоспособности, а не реальности. Да, это означает, что мы упускаем часть правды, но зато достигаем цели: мозг был создан, чтобы помогать вам выживать, искать новые возможности, ладить с друзьями и приятелями, воспитывать потомство и избегать экзистенциального ужаса. С точки зрения эволюции объективная истина — это не цель и даже не единственный путь к ней.

Посмотрел-таки интервью Дудя с Солодниковым, прочитав все комментарии про него еще две недели назад. С большинством трудно не согласиться. Катастрофически пустой человек, сам не понимающий, как глупо и жалко он выглядит со своими идеями о культуре, сложности, ответственности и офицерстве, слёзками и неймдроппингом. Выдающееся интервью, особенно крут ход с дозадаванием вопросов через три месяца после начала войны (и было бы странно, если бы этого не было), Дудь тупо лучший.

События сериала «Оби-Ван Кеноби» происходят через 10 лет после «Мести ситхов», за 9 лет до «Новой надежды», и если то, как маленькие Лея и Люк (девочка особенно крута) превратятся в Кэрри Фишер и Марка Хэмилла, представить несложно, то в превращение Юэна МакГрегора за эти 9 лет в сэра Алека Гиннесса как-то не верится. С другой стороны, посмотрим, каким МакГрегор будет в 60: Гиннессу было 63. Сериал в основном радует — и новыми звездными ролями (Кумэйл Нанджиани! Индира Варма! Сын Айс Кьюба! Фли!!! жаль, Зака Браффа не узнать, если смотреть в дубляже), и старыми знакомыми (тут Дарт Вейдер, что вам еще надо?), и линией Третьей Сестры (во всех сериалах Disney+ пятая серия — самая мощная, давно замечено). Кеноби большую часть времени растерянно не делает ничего, чтобы выдать в конце ударную боевую сцену и завершить сезон тем самым мемом. И можете ворчать, что всё это фансервис, но как же он нам сладок и приятен! А в самом конце лета ещё выйдет «Андор» про героя любимого мною «Изгоя-один»; верю в него всё сильнее.

Слава прислал мне привет из Смоленска, а я в курсе (и это не я, честное новосибирское).

Недоволен финалом третьей части «Академии Амбрелла»: после первых двух сезонов у меня не оставалось так много вопросиков без ответиков.

Что это за тараканы? Почему белый бизон? Лос-Анджелес в финале — это Рай или что? Почему не все обнулились? Зачем сцена после титров?!

У меня, например, вообще нет вопросиков к Кристоферу: ну кубик и кубик, ну есть и есть. Академия Спэрроу, парадокс дедушки и вся линия Харлана, особенно события 1 октября 1989 года, — это всё классно. Да и вообще сезон отличный, но в конце хотелось большей ясности! Даже если речь про один из самых восхитительно странных сериалов в истории.

https://youtu.be/i2lpV4uopr4

«Действие музыки похоже на действие запаха — его можно уловить в атмосфере, и тебя сразу перекроет связанными с этим запахом эмоциями, какими-то воспоминаниями. Или можно услышать давно забытую песню, и произойдет то же самое. А представляешь процесс, стоящий между появлением запаха и возникновением связанных с ним субъективных эмоций, в терминах промоактивностей? Какая-то музыка, которую я слушал весной 1999-го, очень неблагозвучная, но до сих пор задевает лирические струны в душе, настраивает на светлый печальный лад. Это невозможно срежиссировать. Думаю, я просто видел достаточно настоящих чудес, чтобы не участвовать в профанациях».

https://knife.media/gazelle-of-death/

Во-первых, офигенная история с этой «Газелью смерти», я бы с огромным кайфом так же поездил по России. Во-вторых, жаль, что третий том «Новой критики» вышел только в электронном виде — и неизвестно, когда выйдет в «бумажном»: был бы рад поставить его, каким бы он ни был, рядом с первым и вторым, при всех недостатках этой серии.

К предыдущему: документальная короткометражка про Дениса Алексеева и «Газель смерти». Герой предстает более спокойным и интеллигентным, чем можно подумать, прочитав фразу «панк катает рок-музыкантов на маршрутке по всей стране». А еще по фильму очевидно, что Алексеев очень хороший человек.

Первая из двух сцен эпизода, на которых я заорал (вторая — про «Новичок»).

Если бы через неделю я был в Москве, меня можно было бы встретить на «Схождении» — благотворительном книжном развале, который мои добрые друзья проводят в поддержку беженцев, всячески собирая для него книжки из домашних библиотек. 9 июля в Москве я не буду, а вы, читающие этот репост, если будете, сходите обязательно. На таких акциях всегда можно найти редкие, интересные и нужные штуки.

Ох, сложно даже представить теперь, насколько же крутым должен быть пятый сезон: эти «Очень странные дела» точно заслужили крутейший финал.

В рубрике «Пересмотрел» — «Обливион» с Томом Крузом, которому вчера исполнилось 60 лет. Полтос он отмечал как раз на съемках «Обливиона», так что всё логично. Удивился, узнав, что фильм поставлен не по рассказу неизвестного мне писателя-фантаста, а по оригинальному сценарию режиссера — история красиво выстроенная и очень продуманная, Джозеф Косински большой молодец. Постапокалиптическое будущее, в котором нужно кого-то спасать, Крузу к лицу — «Грань будущего», «Война миров», «Особое мнение». В случае с «Обливионом» (кто решил, кстати, не переводить название как «Забвение» и почему — «английское слово красивое, давайте оставим»?) спасать особо некого, но Круз все равно справляется. Актер он, конечно, выдающийся, в своем амплуа единственный. Долгое время его не любил, а потом посмотрел «Ванильное небо» с «Особым мнением». Не сразу запал на сериал «Миссия невыполнима», а теперь жду новых серий сильнее, чем Новый год. По-прежнему есть вопросики к саентологии, но на качестве кино они не сказываются, а это главное.

«Чисто британское убийство» — не столько про детективную литературу, сколько про роль читателей (читай: «общества потребления») в создании ее популярности. Криминальные романы появились в Британии из-за интереса обывателей к преступлениям и наказаниям, пишет Люси Уорсли, исследуя возникновение, эволюцию и закат детектива как жанра. От Уилки Коллинза до Реймонда Чандлера, от Агаты Кристи до Грэма Грина, от Диккенса и Шерлока Холмса до Хичкока и Джеймса Бонда — книга Уорсли крутая с точки зрения и литературоведения, и истории. Как связаны Джек-потрошитель и мистер Хайд, как пользовалась «модой» на преступников мадам Тюссо, почему британская полиция долгое время обходилась без следователей, чем детективы отличается от триллеров («И там, и там происходят захватывающие события, но, читая триллер, ты постоянно задаешься вопросом “Что будет дальше?”, в то время как в детективе главный вопрос — “Что случилось раньше?”») и почему примитивно делать убийцей дворецкого — чтение не менее увлекательное, чем сами детективы.

Диккенс немало потрудился, желая в полной мере насладиться зрелищем казни Мэннингов, — снял комнату, пригласил друзей, устроил угощение. Но увиденное показалось ему столь удручающим, что превратило писателя в яростного противника публичных повешений. По его мнению, кровожадная толпа, собравшаяся поглазеть на казнь, пугала своей грубостью и неотесанностью. Не тронутые цивилизацией, эти люди всячески демонстрировали «злобу и безумную веселость». В своем письме в The Times Диккенс так описал толпу зрителей:

Воры, проститутки самого низкого пошиба, громилы и бродяги всех мастей жались друг к другу в едином порыве агрессии и подлого веселья. Стычки, давка, обмороки, шиканье и свист, грубые шутки в духе Punch, оглушительный и непристойный восторг, когда полицейские вытаскивали из толпы потерявших сознание женщин в сбившейся одежде и с задранными юбками.

В общем, заключает Диккенс, когда двое несчастных, ставших причиной этой жуткой церемонии, задергались в петле, толпа не выказала ни малейшего чувства, ни следа жалости или сдержанности при мысли «о двух бессмертных душах, которым надлежит предстать перед судом».

Вскоре Диккенс начал кампанию борьбы с публичными казнями. Но к тому времени эта давняя традиция и так переживала банкротство. Казнь Мэннингов привлекла такое внимание отчасти потому, что подобные зрелища уже успели стать своего рода редкостью.

Перемены стали неизбежными в 1823 году, когда утратил силу свод законов, в наше время именуемый Кровавым кодексом. К 1800 году насчитывалось более 200 преступлений, караемых смертной казнью. На протяжении всего XVIII века во множестве принимались законы, направленные на защиту собственности и предусматривавшие смертную казнь за преступления, совершаемые в основном людьми неимущими в отношении богатых владельцев собственности. Чтобы угодить на виселицу, достаточно было украсть что-либо ценою в 12 пенсов.

В 1823 году парламент принял «Поправку к положению о смертной казни», согласно которой количество преступлений, подлежащих наказанию смертью, значительно сокращалось. Отныне казнить надлежало лишь за государственную измену и за убийство. За преступления против собственности теперь отправляли на каторгу. Историки склонны приписывать эти изменения духу гуманности и терпимости, которым прониклись законодатели. Но Вик Гатрел, не считая наших предков столь сентиментальными, полагает, что судебная система тогда попросту не справлялась с таким количеством казней. На послабление пошли затем, чтобы правосудие вновь заработало.

Так или иначе, сокращение числа казней меняло природу отчаянных головорезов. Если в XVIII веке виселицей рисковал каждый, кого бес попутал стащить мелочь в несколько пенсов, то любого, поддавшегося пагубной слабости, присущей человеческой натуре, считали преступником. Образу обаятельного жулика, Робин Гуда, благородного разбойника, отводилось особое место в георгианской культуре.

Но с 1823 года повешению подлежали лишь люди подлинно дурные, которые наглядно проявляли глубокую порочность своей натуры и в корне отличались «от тех, кто приходил полюбоваться на их казнь. Эта инаковость, отличие от большинства — основная особенность созданного Де Квинси образа «блистательного убийцы».

В 1849 году Диккенс, как это нередко с ним случалось, сыграл роль барометра общественного мнения. Если он счел зрелище казни через повешение отвратительным и оскорбляющим человеческие чувства, значит, подобного мнения придерживалось и подавляющее большинство его читателей. Те, кто причисляли себя к людям цивилизованным, более не чувствовали потребности лицезреть умерщвление негодяя. Эту процедуру они предпочли полностью передоверить властям.

В практику закон был внедрен не сразу, но перемену он наметил, и последнее публичное повешение состоялось в 1868 году. Смертная казнь по-прежнему применялась, но в отсутствие зрителей, за стенами тюрьмы. И это послужило необходимым условием, предварившим появление в литературе классического детектива. Центром интереса детективного романа, в отличие от мелодрамы или «страстей за пенни», стало не столько наказание, сколько раскрытие преступления.