Новосибирск, живущие в нём сейчас, уехавшие и просто сочувствующие — у нас в городе набирает обороты проект «Театр Горожан». Это проект именно про Новосибирск, о новосибирцах и о поиске нашей идентичности. Этот проект — и исследование, и включение горожан в создание общих творческих продуктов — выставки, спектакль, в процессе может появиться что-то ещё.

Мне проект интересен сразу несколькими моментами. Я и город люблю совершенно искренне, и возвращаясь сюда из поездок с ощущением, что приехала домой. И очень люблю что-то делать в городе для города. Дико радуюсь, когда вижу что-то крутое творческое (отсюда любовь к некоторым там музыкальным группам), когда открывается что-то новое, когда появляется что-то красивое. И расстраиваюсь, когда вижу, что у города как будто нет хозяина, который его любил бы как дом. Вся эта пыль, снег, в этом году лёд — они как будто от нелюбви. Но мне здесь круто, у меня здесь дом во всех смыслах.

Сейчас развитию проекта можно помочь очень простым способом — заполнить анкету с опросником и поучаствовать в сборе статистических данных о городе. А ещё эту анкету можно отправить как можно большему количеству людей, кто может рассказать о Новосибирске и живёт тут — чем больше данных, тем круче! В этой же анкете можно указать, желаете ли вы помочь проекту как-то иначе и даже выйти на сцену в конце апреля.

Следить за проектом можно у ребят в Лаборатории Современного Искусства.

Очень болею за всё это и хочется, чтобы было круто ❤️

Советской эстрады пост™. Песня «Сара Барабу» написана на стихи норвежской писательницы Синкен Хопп — об этом я знал с детства, потому что прочитал «Волшебный мелок» раньше, чем услышал бит-квартет «Секрет». Была такая книга «Сказочные повести скандинавских писателей», одна из любимейших у меня. И только недавно я узнал, что Леонидов и Фоменко из этой книги взяли еще и «Песенку про ведьму», которая мне очень нравилась, и она тоже вошла в самый первый альбом «Секрета» «Ты и я». В интернете он представлен то без «Ведьмы» и еще нескольких песен, то с ними, так что немудрено, что «Песенку» мало кто слышал и помнит. Во многих статьях (и даже в Википедии) утверждается, что у «Секрета» три песни на стихи Хопп. Это не так. Приписываемый ей текст «Уист-Уи» (одна из самых «битловских» их песен) написал канадский поэт Уилсон Макдоналд. И вот «Уист-Уи»-то как раз в версии секретовского магнитоальбома на Яндекс.Музыке есть, а «Песенку про ведьму» можно (и нужно) найти в ВК и на других сайтах.

В рубрике «Пересмотрел» — «Война миров» 2005 года: Том Круз пытается казаться хорошим отцом, Тим Роббинс призывает к борьбе, Дакота Фаннинг визжит и бесит. Стивен Спилберг через сто с лишним лет после выхода книги Герберта Уэллса и через 67 после радиопостановки Орсона Уэллса сделал такое кино, что, сколько бы «Войн миров» ни появлялось позже, сравнивать все всё равно будут с версией Спилберга. Один из лучших фильмов в жанре «Как спасать семью, пока гибнет мир» — таким я его в первую очередь и запомнил, даже упавшему боингу удивился, пересматривая. Но что забыл напрочь, так это батальные сцены, а они там ого-го: солдаты обстреливают треножники, давая гражданским шанс уйти от огня, и это вечернее побоище выступает фоном для конфликта сына и отца — первый хочет идти и сражаться, второй боится его потерять. Само собой, зто я запомнил лучше.

Своего первого Акунина я взял в библиотеке на районе. Почти все «Приключения Эраста Фандорина» там и брал, а потом и в библиотеку ту ходить перестал, и от Акунина фанатеть. Слишком уж много его стало, а Фандорин после «Алмазной колесницы» начал становиться неинтересным. «Весь мир театр» вышел совсем скучным и отбил охоту следить за Эрастом Петровичем дальше. Посмотрев «Азазель», я решился дочитать-таки серию. Сборник «Планета Вода» изголодавшиеся фанаты вывели в свое время в топы продаж. В заглавной повести Фандорин борется в Атлантике с тайной организацией, рвущейся захватить власть над мировым океаном. В «Парусе одиноком» расследует убийство бывшей возлюбленной, которая ушла в монахини после событий повести «Декоратор». В рассказе «Куда ж нам плыть?» гоняется за убийцей по Польше и встречает Сталина и Ленина. И по отдельности-то всё очень хорошо, особенно повесть о монастыре, а в целом — что-то не то. Наверное, действительно просто не подходят друг другу XX век и Эраст Петрович Фандорин, и прошло его время.

— Значит, так, — сказал Хозяин, подойдя вплотную к Эрасту Петровичу и глядя на него сверху вниз. — Чтоб вы поняли. За всё происходящее в уезде отвечаю я. Со всеми возникающими проблемами разбираюсь тоже я. И никто со стороны в мои дела нос совать не будет.

— П-понятно, — кивнул Фандорин, слегка попятившись, чего несомненно и ожидал невежа. — До Бога высоко, до царя далеко, а здесь царь и бог — вы. Следует ли ваши слова толковать в том смысле, что никакой помощи в расследовании мне не будет?

— И расследования тоже не будет. Коли уж приехали — поживите, конечно. Рыбку половите, хорошую охоту вам устроим. Убийцу я сыщу без вас. И начальству доложу тоже без вас.

Это было нечто новенькое. Раньше в провинции с предъявителями министерских мандатов так не разговаривали.

— А если я не последую вашему совету? Мои полномочия это п-позволяют…

Эраст Петрович произнес эти слова так, как следовало в данной ситуации: вроде бы с апломбом, а в то же время с долей растерянности.

Медведь, почуяв слабину, разумеется, встал на задние лапы и ощерил пасть:

— Полномочиям теперь грош цена. Жаловаться будете? Валяйте. На меня кто только не жаловался. Мое настоящее начальство выше вашего сидит. И Саврасова ценит. Потому что я — сила, а нынче сила — это всё.

Теперь имело смысл поменять тактику — повести на обострение.

— Овчарку можно и на цепь п-посадить, — сказал Фандорин, меняя тон. — Я это умею.

В комнате стало тихо. Исправник вжал голову в плечи, снулый товарищ прокурора несколько раз моргнул.

— У вас, господин Саврасов, прилила кровь к лицу. Не случилось бы апоплексии, — плеснул Эраст Петрович керосину в огонь.

— Вы вот что, выйдите-ка, — медленно произнес комендант, обращаясь к чиновникам, но глядя на Фандорина.

Исправник и не подумал возмущаться, что его выставляют из собственного кабинета — так и кинулся к двери. Приволакивая ноги, за ним вышел прокурорский.

— Край у нас, сударь, дикий… — Хозяин сделал неопределенный жест своей ручищей — и она как бы случайно сжалась в кулак прямо перед лицом собеседника. — Всякое бывает. Несчастные случаи и прочее. Вот, весной ревизор Казенной палаты приезжал. Споткнулся на улице, голову себе проломил. Даже и следствия не было — воля Божья… Вы бы тоже того, поосторожней по улице ходили. А еще лучше, ехали бы восвояси.

После паузы, покосившись на волосатый кулак, Эраст Петрович задумчиво спросил:

— То есть у вас тут законы не действуют? Совсем?

— Закон теперь в России там, где сила. А сила у меня.

Фандорин массировал пальцы правой руки, концентрируя в них энергию.

— С первым утверждением, пожалуй, соглашусь. Со вторым — нет.

— Как это?

На багровой физиономии отразилось умственное усилие — Саврасов пытался вникнуть в смысл сказанного.

— А вот так.

Стальной палец, являвший собою пучок созидательной (или разрушительной — в зависимости от применения) энергии, ткнул коменданта Саврасова в точку «Махи» под левым глазом. Методика «Махи» требует длительной подготовки и дается не каждому взыскующему. Фандорин достиг этой степени мастерства недавно и был очень собой горд. Отличный, чрезвычайно буддийский метод борьбы со Злом без отягощения своей кармы ненужным смертоубийством. Зло временно обездвиживалось, превращалось в дух без материи. Удар был средней силы, достаточной для того, чтобы мужчина саврасовской комплекции неделю пролежал в полном параличе, не владея ни телом, ни речью, а лишь хлопая глазами.

Честно говоря, было у Эраста Петровича сомнение: не следовало ли применить удар помощнее? Сомнение перешло в мечтание. Эх, если б всё зло в России можно было парализовать так же легко, как этот пучеглазый одноклеточный организм. Стукнуть бы в точку «Махи» паре тысячам таких саврасовых, чтоб тихо полежали годик, больше не надо — и совсем иная получилась бы страна.

— Господа! — позвал Фандорин. — Кажется, с Никодимом… э-э-э… Ильичом приключился удар! Слишком возбудился, а сложение-то апоплексическое, — продолжил он, когда Платонов с Клочковом заглянули в кабинет и остолбенели. — Надобно отвезти его в больницу. Я проинструктирую доктора, как вести лечение. Я, знаете ли, и сам немного д-доктор…

Месяц хожу под впечатлением от обнаруженного в «Кольцово» магазинчика Bullfinch. Увидел его название с логотипом и такой — чтооо, БЫКОЗЯБЛИК? Оказалось, что это тупо снегирь. После ананаса, стрекозы или арбуза (сосновое яблоко! драконья муха! водяная дыня!) можно было перестать удивляться английскому словообразованию, а я всё веселюсь как маленький. Последний раз в такой восторг меня привело слово porcupine (дикобраз) и его этимология (porcus + spinus = свинохребет).

Лет 16 назад придумал с друзьями шутку о том, как в зоопарке после экспериментов с лиграми решили скрестить носорога с утконосом, и получились уткорог и носонос. Мой быкозяблик, конечно, из той же экосистемы.

Случайно наткнулся в пятницу на раритетнейший номер «Афиши» — из тех, что потом 23 года хранят как книги. Путеводитель по «всем развлечениям Москвы» рубежа 2000 и 2001 годов с аннотациями про актуальные рестораны, клубы, театры, музеи, галереи, стриптиз-бары и всё-всё-всё — Театр.doc и «Фаланстер» пока не появились, «Китайский Лётчик» существует только четыре месяца, гостиница «Россия» еще стоит, про будущий Гоголь-центр пишут, что «актеры хорошие, театр трудолюбивый — но без полета». Каждую рубрику открывает черно-белый снимок Игоря Мухина, а «предисловие» к журналу написано Владимиром Сорокиным. Эссе «Эрос Москвы» потом вошло в книгу «Москва» со сценарием одновременного кино и «Тридцатой любовью Марины», тогда я его и прочитал, а теперь у меня есть «первая публикация». Увез раритет домой, сохраню как документ эпохи. В этом сентябре, кстати, будет 20 лет с того дня, как я впервые приехал в Москву.

Более 70 станций к 2070 году будет в новосибирском метро, сообщает нам фантастическое видео. Смотреть ролик смешно и грустно, ибо так не будет никогда.

Грета Гервиг снимет зомби-мюзикл с Марго Робби и Крисом Эвансом, а нам не во что обуться.

https://news.1rj.ru/str/Cronenberg1664/24430

«На обложке нашей новой пластинки — фотографии и вещи людей, с которыми мы попрощались за последние несколько лет. Вдохновившись традицией латиноамериканских “алтарей памяти”, мы создали такой сами. Тут наши ушедшие бабушки и дедушки, умершие или навсегда уехавшие от нас друзья и родные, а еще — знаковые объекты, которые особенно важны для нас сейчас».

Новый альбом «Краснознамённой дивизии имени моей бабушки» как еще один гигантский глоток всем необходимых эндорфинов. Окончательно понял, что в КДИМБ мне больше всего нравится, как сочетаются голоса Александры Фроловой и Ивана Смирнова.

Ну и тексты, конечно.

— Никто не ждал, что завтра будет хуже, чем вчера
— Стоп, голова, я включаю сердце
— Папа хочет крови, мама хочет любви
— Что тебе стоит? Нас уже двое!
— У него в глазах были знаки любви,
Он славил небеса с такими, как ты,
Спал и зависал с такими, как ты
— А мы с тобой бросили мечтать с февраля,
Потухших, робких и чужих
Я так люблю и ненавижу нас
— Полосой лесной манит окно
Я пойду с собой в тайный поход

По-моему, с синдромом второго романа автор «Клуба убийств по четвергам» справился отлично. У нового расследования старичков из пенсионерского коттеджного поселка куда более энергичный и замысловатый темп по сравнению с первой книгой Ричарда Османа. Тут вам и шпионы, и спецслужбы, и алмазы, и наркотики, и мафия, и зашифрованные письма, которые так приятно разгадывать вместе с 75-летними детективами. Ни один сюжетный элемент, что важно, не смотрится придуманным абы как — всё логично и крайне достойно. Особый восторг вызывает то, что подлинный смысл названия нам раскрывают в последней главе, и оно, люблю такое, оказывается не тем, чем казалось всю дорогу. Не обошлось без мудрых изречений («Умирать надо раньше детей, потому что их мы научили жить без нас. Но нельзя умирать раньше собаки. Ее мы учим жить с нами») и «возрастных» шуток, но всего в меру, ничего не напрягает. Захотите ознакомиться с книгами детективщика Османа — знайте, дебютным романом можете легко пренебречь, начав с «Человека, который умер дважды».

Вся шайка собралась у постели Ибрагима. Элизабет пришла с блокнотом, Джойс — с коробкой печенья «Шоко­ладные пальчики», а Рон принес третьего «Рокки» (лучшего из всех!), чтобы потом посмотреть вместе с Ибрагимом.

Но прежде им предстоит увидеть другое кино. Пока Ибрагим все подготавливает, Элизабет барабанит пальцами, а Рон расхаживает по комнате. Наконец Ибрагим выводит запись на экран. Кендрик тем временем играет в «Покемонов» на балконе.

— Итак, — начинает Ибрагим, — главный вопрос на сегодня: кто это?

Он запускает просмотр, и все следят за тем, как человек в мотоциклетном шлеме идет вдоль ряда ячеек и останавливается перед номером 531. Вставляет ключ.

— Похоже, у него тоже не ладится с замком, — говорит Джойс.

— Или у нее, — поправляет Рон. Ибрагим отмечает, что Рон вдруг проникся идеей гендерного равенства.

Неизвестный, помучившись с замком, наконец открывает ячейку. Внутреннюю ее часть камера не захватывает, но они точно знают, что видит этот незнакомец. Мотоциклист вытаскивает из ящика обертку от чипсов и зашвыривает ее обратно. Некоторое время таращится в пустой ящик, потом запирает и уходит.

Ибрагим останавливает запись, оставив на экране стоп-кадр.

— Вот что мы имеем, — говорит он.

— Так это за день до того, как их застрелили? — спрашивает Джойс.

— Да, мы и не собирались смотреть ту дату. Это Кендрик предложил.

— Кендрик? — удивляется Элизабет.

— Ну, это Рон придумал, — объясняет Ибрагим.

— Я решил, ему будет интересно, — вставляет Рон.

— Если это было накануне, откуда кто-то мог знать о ячейке 531? — размышляет Элизабет.

— Дуглас, вероятно, еще кому-то рассказал, — предполагает Джойс.

— Дуглас, вероятно, рассказал всем и каждому, — сердится Рон. — Всем бывшим женам. И в «Фейсбук» выложил.

— Если только это не сам Дуглас, — говорит Джойс. — В смысле это ведь может быть он. Или нет?

— Это может быть кто угодно, Джойс, — отвечает Рон. — Даже Элизабет, откуда нам знать?

— Дуглас в это время находился под присмотром и охраной, так что наверняка не он, — возражает Элизабет. — К тому же он-то наверняка знал, что в ячейке пусто.

— И кому еще он мог сказать? — спрашивает Джойс.

Все рассматривают фигуру на экране. Темная кожа костюма, темный шлем, темные перчатки.

— Что мы упускаем? — думает вслух Элизабет. — Давайте еще раз посмотрим.

Они снова включают запись. И еще раз. И еще. Все зря. Элизабет сникает.

— Снято под таким углом, что не определить ни пола, ни возраста, ни даже роста.

С балкона заходит Кендрик.

— Апельсиновый сквош вкуснющий, дядя Ибрагим. Вы все уже нашли подсказку?

— Подсказку? — повторяет Элизабет.

— Здравствуйте, Элизабет, — оборачивается к ней Кендрик. — Да, видели уже? Вы-то точно заметили.

— Я сказала бы, что заметила некоторые особенности в манере держаться и походке, если ты об…

— Нет, я о подсказке. Вы-то видели, Джойс?

— Ничегошеньки не видела, — уверяет Джойс.

— Мы тут пекли кексы, я глазурью сам поливал, — хвалится Кендрик. — Хотите попробовать?

— Лучше ты мои попробуй, — говорит Джойс.

— Ладно. Дедушка, дядя Ибрагим, но вы-то точно заметили.

— Я заметил, — кивает Рон. — Но на случай, если мы с тобой заметили разное, лучше ты первый скажи.

Кендрик тянется к экрану.

— Вот, смотрите, там, где он открывает дверцу.

Ибрагим прокручивает запись до нужного места и останавливает. Все четверо переглядываются. Рон качает головой и пожимает плечами.

— Видите, он тянется к замку, — настаивает Кендрик.

Это они видят.

— И у него просвет между рукавом и перчаткой.

Все наклоняются ближе. Действительно, просвет, рукав съехал к локтю.

— А вот и подсказка!

Близорукие склоняются еще ниже, дальнозоркие откидываются назад.

— Что там, милый? — спрашивает Элизабет.

— На нем браслет дружбы, который Джойс связала.

На запястье открывающего ячейку неизвестного — неумело сплетенная полоска шерсти, усыпанная пайетками.

Все присутствующие опускают глаза на свои запястья, потом устремляют взгляды на Джойс.

Джойс тоже смотрит на свой браслет, а затем на друзей.

— Что ж, это здорово сужает круг подозреваемых.

«Мастера Сибири» сделали еще одну подборку печатных СМИ, на сей раз современных, от Kras Comics Cult до, прости господи, «Сибирских огней»; в отличие от предыдущей — не возбуждает.

Оказывается, для конспирологов, которые считают, что Шекспира не было, есть специальный термин — антистратфордианцы.

Недавно сидели и слушали на кухне Песню о Москве «Несчастного случая», и Кирилл рассказал мне, что эта песня была сделана на заказ. Я этого раньше вообще не знала, а позже решила почитать в разных интервью, как так вышло. Песня действительно была написана в качестве рекламной по заказу журнала «Столица», который развалился раньше, чем вложился в съёмки клипа и возмещение стоимости записи. И вроде ситуация так себе, но без неё не было бы песни — одной из моих любимых.

Сборник статей к столетию Леонида Гайдая готовился к выходу два года («Всем спасибо, что дело дошло до книги, несмотря на скверные времена») и сегодня выглядит ярким пятном, радующим глаз вопреки всему и несмотря ни на что. Марк Липовецкий, Илья Кукулин, Ирина Каспэ, Мария Майофис и другие известные исследователи культуры анализируют комедии Гайдая так, как до них мало кто пытался: с народной любовью ему везло больше, чем с вниманием киноведов. Они вписывают ранние фильмы режиссера в контекст оттепельного кино, а поздние — в контекст кино перестроечного и постсоветского. Доказывают, что у Семена Семеновича Горбункова мог быть ПТСР после фронта, а Трус, Балбес и Бывалый вполне могли познакомиться в ГУЛАГе. Часто ссылаются на исследование про «госсмех», также вышедшее в издательстве «НЛО». За подобный подход я и люблю такие книжки: если ученые всерьез берутся за что-то несерьезное, попсу или ситкомы, разбирают «Ивана Васильевича» с точки зрения праксеологии и «Самогонщиков» как трикстеров, это всегда интересно.

Шурик справляется с ролью советского супермена не только потому, что умеет каким-то неочевидным, алогичным и, прямо скажем, хаотичным образом побеждать тунеядцев, жуликов, расхитителей социалистической собственности и прочих мелких нарушителей социального порядка; главные его победы совершаются на другом, можно сказать, онтологическом уровне. Особенно отчетливо об этом сообщает одна из трех частей «Операции “Ы”» — новелла «Наваждение».

История о предэкзаменационной лихорадке — яркая иллюстрация и к теории конструирования реальности, и к теории фреймов, показывающая, как задаются определения социальной ситуации и, соответственно, способы в ней ориентироваться, успешно справляться с поставленными задачами и вообще выживать. Устремляясь за тетрадью с крупной надписью «КОНСПЕКТ» на обложке, буквально опираясь на страницы конспекта, двигаясь по ним как по надежной, устойчивой почве, Шурик не замечает ни прекрасной девушки рядом (хозяйки тетради), ни всевозможных преград и опасностей на их совместном пути.

Зрителям остается с напряженной тревогой наблюдать за ограниченностью его зрения и с облегчением обнаруживать, что до тех пор, пока для положительного героя не существует ни отверстых канализационных люков, ни злобного бульдога, они для него не страшны. Углубляясь в конспект, Шурик погружается в реальность, в которой единственной опасностью может быть лишь провал на экзамене. Реальность — это то, на что направлено внимание, — этот знаменитый тезис Уильяма Джеймса, подхваченный и развитый Шюцем, Шурик воплощает более чем буквально. Границы внимания становятся для гайдаевского положительного героя совершенно непроницаемым куполом, надежно защищающим от всего, что лежит за пределами фрейма.

При этом в своей увлеченности Шурик без усилий преодолевает (часто — просто-напросто игнорирует, еще чаще — ломает со слоновьей неловкостью) границы разнообразных социальных контекстов. Оказываясь в «Кавказской пленнице» (1967) этнографом, профессиональным собирателем фреймов, он скорее следует за текстом, чем пытается понять контекст («Будьте добрым, помедленнее! Я записываю!»), и, таким образом, остается нечувствительным к нормативным барьерам и смысловым рамкам, составляющим ландшафт изучаемой им культуры. Эта нечувствительность (сегодня ее, конечно, назвали бы колониальной) делает его и уязвимым, и неуязвимым — он легко попадает в ловушки и столь же легко из них выбирается.

Более поздний вариант положительного героя эксцентрической комедии — Семен Семенович Горбунков (Юрий Никулин) — наделен той же неуязвимой уязвимостью, тем же талантом сокрушать рутинное спокойствие одним своим появлением, и той же непоколебимой устойчивостью ко всему, что способно разрушить фрейм солнечного счастья простого советского человека (голубое небо, белые облака, мороженое, цветы — Гайдай создает настолько целостную идиллическую модель реальности, что по большому счету разрушить ее можно, действительно, только атомным взрывом). С пьяной увлеченностью исполняя песню про зайцев — «Все напасти нам будут трын-трава» — не замечая угрожающей опасности и тем самым ее отменяя, Семен Семенович непроницаем для коварных планов контрабандистов в той мере, в какой непроницателен. Необходимость быть бдительным и подозревать всех вокруг для него мучительна, и он раз за разом промахивается с идентификацией настоящих преступников. Его «наивность» и «доверчивость» могут быть описаны и как закрытость (ограниченность взгляда, ригидность восприятия, приверженность привычным рамкам контроля), и как открытость (искренний интерес к людям, дружелюбие, сердечная теплота).

Строго говоря, это и есть гайдаевская формула «положительного героя». Какими качествами и навыками нужно обладать, чтобы пройти по краю бездны и не рухнуть в канализационный люк? Необходимо твердо держаться за собственный образ реальности, быть увлеченным и вовлеченным (фокусировать взгляд на предмете своего интереса, ограничивая зону внимания) и — быть открытым окружающим людям (исходить из того, что они безоговорочно разделяют твой светлый фрейм).

Угадал шесть из десяти; очень рад за «Всё везде и сразу», особенно за Кёртис, и немного жалею, что «Банши Инишерина» не победил ни в одной из девяти номинаций.

А, ну и да: британские животные победили американские члены.

Роуз утверждала, что всякий раз, когда она принимала душ, Снейп заявлял о себе, опрокидывая корзину с грязным бельем. Тоня рассказывала, как однажды дух приказал ей посмотреть в окно, и, повиновавшись, она увидела букву «S», проявившуюся на запотевшем стекле. По словам Тони, это произошло 9 января — в день, когда Северус Снейп появился на свет. Повезло и Кончите: однажды она увидела облако в форме буквы «S» из окна автобуса и так долго не могла оторвать от него глаз, что проехала нужную остановку.

https://knife.media/snapes-wives/

Потрясающая история! Представил, как Рикман читает всё это, коллажи эти адские видит и по-рикмановски закатывает глаза.

Тем временем вчера скоропостижно скончалась Лидия Тар (напоминаем, что специально для фильма был создан вполне реальный твиттер-аккаунт).

До чего только не доводит игнорирование академиков.