умираем умираем
за возвышенным сараем
на дворе
или на стуле
на ковре
или от пули
на полу
или под полом
иль в кафтане долгополом
забавляясь на балу
в пышной шапке
в пыльной тряпке
будь богатый будь убогий
одинаково везде
мы уносимся как боги
к окончательной звезде
человек лежит унылый
он уж больше не жилец
он теперь клиент могилы
и богов загробных жрец
на груди сияет свечка
и едва открыт глазок
из ушей гнилая речка
вяло мочит образок
а над ним рыдает мама
и визжит его птенец
Боже что за панорама
скажет мертвый наконец
вижу туловище бога
вижу грозные глаза
но могила как берлога
над могилою лоза
умираю умираю
и скучаю и скорблю
дней тарелку озираю
боль зловещую терплю

Александр Введенский

В нашей нерегулярной рубрике — классическое стихотворение про кашалотов, написанное по пути с улицы Степной на Затулинку 14 лет назад. 31 мая 2009 года Рита сказала, что мы с ней не сможем быть вместе. (Я даже согласился.) За неделю до того, как мы начали встречаться. «Ты же помнишь, что обстоятельства — второстепенные члены предложения?»

И какая безусловная любовь тогда была, в немыслимо жаркий май, и стихи-то, «казалось, возникали из воздуха». «Решающий год» — это к тому, что любовь живет три года (продержались позже ненамного дольше); сбросить в колодец или сбить трамваем — так мы думали (конечно, в шутку) избавляться от обстоятельств, мешающих горе и Магомету начать сближение (за неделю решилось само); «дышать невозможно» — реакция Риты на Воденникова и т.д. Всё в нужный момент становилось стихами, всё пригождалось — и Юля Савичева, и «Одинокая гармонь». Свет, тьма и потёмки в нужных местах — вот умел же когда-то, а.

Саундтреком — «Бульвар Распай» группы «Лайда», одна из главных песен года. Того самого.

Из шести повестей больше всего мне нравились «Семь подземных королей» — из-за чего, не помню, надо бы перечитать. Большинство новосибирских детей узнали, как я, о Волшебной стране благодаря Западно-Сибирскому книжному издательство и его разноцветным книжкам с рисунками Александра Шурица. У классических изданий Александра Волкова были другие иллюстраторы, один из них даже мог считать себя его соавтором: «Изначально Волков задумал 12 королей — по одному на каждый месяц, но Владимирский настоял, чтобы их было только семь, чтобы он смог каждого одеть в костюмы всех цветов радуги». Это один из немногих интересных фактов из книги «Страна Оз за железным занавесом». Исследовательница Эрика Хабер сравнивает тексты Волкова и Баума, американскую и советскую литературу для детей, переводы и пересказы, сиквелы и фанфики, Болвашу и Страшилу, — и делает всё это довольно сухо, а местами скучно (научная статья — чего я ждал?), поэтому книгу я бы рекомендовал только совсем уж фанатам. Остальным хватит саммари от Глеба Колондо.

Сознавая, что история о Волшебнике Изумрудного города может заинтересовать не только издателей и таким образом принести дополнительный доход, Волков искал различные возможности ее продвижения на рынке. В пору первых лет непризнания и отсрочек, предшествовавших публикации в 1939 году, Волков пытался привлечь внимание кукольных театров к пьесе по своей сказке. Он даже обратился к основателю Государственного центрального театра кукол, легендарному и весьма влиятельному Сергею Образцову, который с целью популяризации искусства кукольного театра совершал многочисленные турне и посетил более трехсот пятидесяти городов в Советском Союзе и девяносто — за рубежом. В марте 1939 года Волков записал в дневнике, что Образцов по ряду причин отверг пьесу. Знаменитый режиссер посчитал Гудвина «сволочью», поскольку тот обманул Элли и ее друзей, а Трусливого Льва воспринял как империалиста, так как тот «добивается царства». Образцов полагал, что в пьесе «должна быть борьба с какими-то враждебными силами, которые занесли Элли в страну Гудвина», и отмечал, что все действие «основано на случайностях» (Петровский 2006, 392). Казалось — куда бы Волков ни обратился в эти годы, он всюду встречал отказ. Другой критик, Е. В. Сперанский, отметил, что «герои эти сами по себе очень хороши и всем нравятся», но предложил ставить с ними «новую пьесу по другой фабуле» (Петровский 2006, 392). Первая попытка привлечь внимание кинематографистов также провалилась, поскольку и там редакторы сочли, что сюжет «очень труден для постановки» (Петровский 2006, 392). В итоге Волков учел все эти замечания при работе над рукописью, и это помогло ему приблизить книгу к требованиям советской культуры.

Пока Волков пытался добиться публикации второй, переработанной версии своей сказки, появилась возможность представить обновленный вариант пьесы на иных площадках: надо было лишь соответствующим образом ее подправить, чтобы получить одобрение цензоров, которые иногда давали такие разрешения — в годы войны или для постановок в небольших провинциальных театрах. Для этого нужно было показать, что текст подчеркивает советские ценности и может быть использован в качестве пропаганды, направленной против антисоветской идеологии. Таким образом, переработанная в 1940 году версия пьесы Волкова для кукольного театра путешествовала по городам Советского Союза, а позднее была поставлена на радио и стала доступна еще большей аудитории.

К середине 1940‐х Волков понял, что «американский характер» пьесы и тот факт, что Элли мечтает вернуться в Соединенные Штаты, вызывает недовольство цензуры (Галкина 2006, 150). Это, несомненно, было связано с возрастающей после Второй мировой войны антипатией Сталина к Западу, но, возможно, и некоторые читатели воспринимали сказку Волкова как завуалированный намек на советское общество. Марк Захаров, известный режиссер и сценарист, готовя театральный спектакль, писал Волкову: «Я теперь понимаю, почему “Волшебника“ так долго запрещали: ведь Гудвин очень похож на Иосифа Виссарионовича — он также прятался от народа» (Галкина 2006, 183). В период послесталинской оттепели даже самые невинные произведения часто прочитывали как критику мрачнейших периодов советской истории, в таком случае факт запрета на публикацию или постановку приобретал больший смысл.

Волков признавал, что цензоры, особенно в годы холодной войны, требовали внесения изменений в его сказку, прежде чем допустить ее на театральную сцену, телеэкран или радио. В какой-то момент он даже подумал о том, чтобы перенести действие сказки из Америки, если это поможет получить разрешение на постановку (Галкина 2006, 151). Он жаловался: «Сколько у меня прошло трансформаций “Волшебника” за годы холодной войны! В одном варианте я даже сделал Гудвина негром, сбежавшим из Канзаса от белых. И все для того, чтобы спасти пьесу от цензуры» (Галкина 2006, 182).

Указывая на отсутствие тех или иных объектов, такие списки одновременно становятся залогом их посмертного существования в мире. Лучший пример — семь чудес света, которые не становятся менее реальными от того, что шесть из них давно стерты с лица земли.

https://gorky.media/reviews/kopayas-v-musore-istorii/

Если когда-нибудь я напишу книгу, в чем я сомневаюсь, зная свои лень и перфекционизм, кажется, она будет похожа на каталог Шалански. (Хотел бы его прочитать, хотя и последнего Иллиеса до сих пор не осилил, если говорить про книги «Ад Маргинем», посвященные истории и памяти.) На днях размышлял о том, что события с 2006 года можно восстанавливать в памяти благодаря ЖЖ и соцсетям, а до этого ни блогов, ни смартфонов не было, и годы с 2002-го по 2005-й нигде, например, не зафиксированы (я смотрю иногда на распечатанные фотографии и путаю года, когда они сделаны); надо составить «каталог» и сохранить всё это для истории.

Мне 17, я учусь на журфаке и сижу на игре по международному праву. На игру приехали команды с разных журфаков. Команда из Чечни — две девушки, Ася и Малика, серьезные, красивые. Я подхожу к ним после игры, приглашаю в гости. Мы идем в общежитие, я завариваю чай. Я очень хочу им понравиться. Говорю: давайте я вам покажу Москву? И тут за окном, как по заказу, вспыхивает салют! Салют! Смотрите! Я смотрю на салют и говорю: а у нас в Москве часто салюты. Девочки молчат. Я оборачиваюсь — их нет. Где они? А они под столом.

https://syg.ma/@feminist-anti-war-resistance/moia-liubimaia-strana-fraghmient-iz-knighi-ielieny-kostiuchienko?mibextid=Zxz2cZ

Книгу Костюченко с удовольствием бы почитал, но в нынешней России она вряд ли когда-нибудь выйдет.

«Писатель подобен плоду. Если не дозрел, а уже кормит собою читателей, у них будет понос». Эраст Фандорин возвращается в воспоминаниях Масахиро Сибаты: первая часть «Ямы» основана на мемуарах Масы, во второй части мы убеждаемся, что рассказчик он, как и полагается в детективах, ненадежный. В начале 1900 года Фандорин и Маса болтаются по Европе в поисках таинственного злодея, проявляющего интерес к роду фон Дорнов (один из самых ярких антагонистов фандорианы), и загадочных «метростроевцев», планирующих править миром из-под земли. Как во всех последних книгах Бориса Акунина об Эрасте Петровиче, детективная линия по изобретательности значительно уступает экшену: Фандорин тут не Холмс (с ним герои встречаются в первой главе), а Бонд или, скорее, Борн. Саспенс немножко не торт из-за того, что мы уже знаем, что в 1900 году с героями не случится ничего фатального, но к «Оби-Ван Кеноби», напомню, были такие же претензии, а сериал-то неплохой.

Если такие «Ямы» будут выходить чуть чаще, всем будет чуть лучше, вот что.

Брюнет с аккуратными черными усиками медитировал в позе «Спящий тигр». Это самый лучший способ взять под контроль ярость, которая клокочет внутри. Ярость была не гневная, не горячая, а холодная, никогда не перегорающая, потому что мерзлота, в отличие от огня, пожирающего самого себя, вечна. Медитация сжимала ярость, как пружину, всё существо наполнялось звенящей силой.

Он приготовил себе подарок, небольшой красивый праздник. Потому что любил себя баловать и любил красивое. В конце концов даже бог имеет право на отдых. Вот и в христианской Книге сказано: «И завершил Господь к седьмому дню дела Свои, и почил от всех дел, которые делал».

Глаза с огромными черными зрачками на несколько мгновений открылись, осмотрели помещение. Тонкие губы тронула улыбка. И поглядел Бог вокруг на то, что Он сделал, и сказал себе: это хорошо.

Этюд был подготовлен безупречно. Луч лампы высвечивает зелень нефрита, иероглифы начертаны с элегантной небрежностью, волосы сидящей девы отливают бронзой. Остается только дождаться гостя. Он в пути, скоро будет здесь. Ожидание праздника – тоже праздник. Спешить некуда.

На столе лежала пришедшая накануне телеграмма из Марбурга, во всех отношениях приятная.

Быстрый стук. Голос:

— Господин, экстренное сообщение из Парижа!

Ресницы снова открылись и больше уже не закрывались. Зрачки стремительно сузились. Цвет глаз оказался бирюзовый, с ледяным отливом.

Тронув узкой рукой висок (он был седоватый, словно примороженный инеем), брюнет тихо спросил очень молодого человека, просунувшего голову в дверь:

— К-кто ты? Я тебя раньше не видел.

— Кнобль, дежурный… Я только что закончил школу. Первый день здесь.

Парень очень волновался.

— Я же отдал рафику п-приказ не беспокоить меня ни при каких обстоятельствах. Ни-при-каких.

— Но рафик проверяет посты, а пришла телеграмма. Там написано: «Сверхсрочная. Вручить немедленно».

Сидящий вздохнул, протянул руку.

— Давай.

Прочитал. Поморщился. Блаженное состояние было разрушено, праздник испорчен.

Минувшей ночью ему приснился кошмар. Будто он — не он, а кто-то совсем другой, в ком не леденеет безмолвная вечная ярость, а журчит родник, горячий ключ, и вокруг не ночь, а сияющий день. Никогда, никогда раньше ему не снился день, только ночь, только темнота. Отвратительный сон, не к добру.

Так и вышло. В Париже очередной кризис, требующий вмешательства. И праздник отменяется. Нет времени.

Ярость вонзалась в сердце острыми ледяными иголками, требовала выхода.

Нажал на кнопку, вызвал местного рафика.

— Еду в Париж. Немедленно. — Набросал несколько строчек на листке. — Это отправить Лябурбу.

— Слушаю, господин.

Рафик чувствовал неладное. Пальцы на левой руке, заложенной за спину, нервно сжимались и разжимались.

— Так как тебя зовут? — повернулся брюнет к дежурному. — А да, Кнобль.

Приказал старшему:

— Собрать фидаинов.

Через минуту все кроме часовых, шесть крепких парней в одинаковых черных сюртуках, стояли перед столом в ряд.

— Я отдал приказ не беспокоить меня ни при каких обстоятельствах, — сказал брюнет, прохаживаясь вдоль шеренги и поочередно глядя в лицо каждому. — Вам ведь известно, что приказы нарушать нельзя?

Все молчали.

Он остановился перед крайним. Это был Кнобль.

— А он нарушил.

Взгляд светился бешенством.

Рука сделала движение — такое быстрое, что оно было почти неуловимо для глаза. Палец коснулся груди Кнобля, будто легонько клюнул его в сердце.

Голова дежурного запрокинулась, он вскинул руку, но она тут же безвольно опустилась, колени подломились, тело обмякло, повалилось на пол.

— Мои-приказы-нарушать-нельзя, — раздельно повторил брюнет. — Это первое, чему вас всех учат. Уберите п-падаль. Тем, кто меня сопровождает, через пять минут быть готовыми к отъезду. Я напишу короткое письмо, потом уезжаем.

Моя первая и главная ассоциация с альбомом «Веселись и пой» — Лёха приехал на легендарную вечеринку на Котельнической с иногороднего концерта ПОНИ («Приезжай, уютно уселись на кухне мой друг алкоголь и я!» — писал я ему), когда в живых там остались только Лиза, я, Азар и Рейтер, и мы с ним тогда толком не пообщались, а утром я нашел оставленный им мне в коридоре диск; альбом у меня уже был, но это было очень трогательно. Не могу назвать «Веселись и пой» своей самой любимой пластинкой ПОНИ («Сказки завтрашнего дня» делят первое место с «Что мы сделали прошлым летом»), но из-за «Пассажира» я люблю ее по-особенному. Теперь на ней есть еще и «Постпанк-молебен», и мы вслед за Пономаревым, хотя уже 10 лет прошло, всё так же просим одного в эти тревожные дни.

Когда Баронова спросила, «нахера» Шлегель участвовал в движении «Наши», он ответил: «Ну вот я здесь сделал хорошую карьеру. Не москвич, не местный, а смог».

https://storage.googleapis.com/sitecopy/holod.media/ae2a4a6c.html

Во-первых, вспомнил свой разговор с господином Шлегелем. Во-вторых, в тексте «возможным конфликтом интересов» называют то, что Илья Барабанов дал комментарий жене, а в другом тексте в другом издании, который я прочитал вчера, Антона Ключкина, который 8 лет работал в «Ленте», но в 2014 году выбрал не коллег, а Гореславского, называют просто «его подчиненным в Rambler &Co»; прикольно. В-третьих, узнал благодаря тексту про Шлегеля, что бывший глава Росмолодежи Сергей Белоконев, оказывается, с 2021 года работает в новосибирском нархозе; ничего себе дауншифтинг.