В культуре за хрущевским периодом закрепилось название «оттепель» (в честь одноименного романа Ильи Эренбурга) — слово, намекающее на таяние льда и снега после долгой зимы. Как хорошо известно любому, кто бывал в России в период настоящей оттепели, такое таяние превращает землю в жидкую грязь, а из-под сугробов появляется самый разнообразный, часто зловонный мусор, с которым надо что-то делать. Доклад Хрущева на XX съезде партии стал частью этого процесса. Но у оттепели есть и другая сторона — буквально животная радость, которую вызывают в людях первые признаки весны, приходящей на смену жестокой русской зиме. Страну охватило воодушевление: уж теперь-то возможно все — даже коммунизм, который, согласно неосторожному обещанию Хрущева, сделанному в 1961 г., должен был быть построен уже через 20 лет.

Интеллигенции показалось, что писать о прежде запретных темах теперь не только можно, но и нужно, что это ее гражданский долг. Владимир Дудинцев в романе «Не хлебом единым» громил бюрократов как врагов любого творческого начала. По итогам одной из эпических битв с цензурой, которые стали особенностью той эпохи, Хрущев разрешил опубликовать в журнале «Новый мир» основанный на личном опыте рассказ Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича», описывавший жизнь в сталинских лагерях. Когда в том или ином толстом журнале появлялось нечто «смелое», номер расхватывали как горячие пирожки; если же цензура запрещала публикацию, сарафанное радио разносило новость по Москве и Ленинграду. В искусство вернулись и формальные эксперименты (выставка работ Пикассо в Москве вызвала настоящую сенсацию), но преобладало стремление «говорить правду». Поэт Евгений Евтушенко читал стихи на стадионах, собирая многотысячные аудитории. Зрители рыдали на премьерах новых произведений Дмитрия Шостаковича, которые воспринимались как протест одинокого творца против подавления его государством. В качестве ориентира для современников историки заново открыли «Ленина-демократа», юристы — Ленина, уважающего законность, а экономисты — Ленина, начавшего НЭП и позволившего хотя бы отчасти возродить рыночную экономику.

Благодаря успехам советской космической программы (в 1957 г. СССР вывел на орбиту первый спутник, а в 1961-м отправил в космос первого человека) Хрущев выглядел триумфатором как в стране, так и за рубежом. США, которые, как и в случае с недавним изобретением атомного и термоядерного оружия, не сомневались в своей естественной монополии на исследования космоса, пришлось проглотить эту горькую пилюлю. Первый визит Хрущева в Америку в 1959 г. произвел на него сильное впечатление: все вокруг его просто завораживало, от небоскребов и автострад до капиталистов («отнюдь не фигуры со свиноподобными физиономиями, как изображали их на наших плакатах времен Гражданской войны»). Запад тоже был заворожен Хрущевым, хотя реакцию он вызывал неоднозначную. Когда он снял с ноги ботинок и постучал им по трибуне ООН в ответ на обвинения в империалистических амбициях в Восточной Европе, это сочли грубостью не только за рубежом, но и внутри страны. Его знаменитую фразу «История на нашей стороне. Мы вас похороним» — восприняли как угрозу, а не как сердитое подтверждение марксистского постулата (социализм неизбежно приходит на смену капитализму), которым она на самом деле была.

Увы, в международных отношениях многое шло не так, как хотелось Советскому Союзу. Китай, единственная за исключением СССР великая держава, где установился коммунистический режим (благодаря революции 1949 г.), в 1960 г. вышел из-под опеки «старшего брата» и выслал советских специалистов, чем расколол мировое коммунистическое движение. Вечной болевой точкой холодной войны оставалась Германия: ГДР входила в советский блок, а ФРГ являлась сателлитом США. Западный Берлин, чуть ли не пародия на яркие огни и вызывающую роскошь капитализма, оказался — очень некстати — таким притягательным, что пришлось построить Берлинскую стену, лишь бы удержать восточных немцев в своей стране и заставить их по-прежнему производить продукцию «настоящего немецкого качества» на лучших в социалистическом лагере фабриках.

Два брата из Читы, 25-летний Иван и 23-летний Семен Павловы, на протяжении 10 лет снимали видео, где они из года в год исполняют песню «Дождь» группы «ДДТ». За день ролик собрал три миллиона просмотров. Многие пишут, что были тронуты до слез.

О том, как братьям пришла идея такого ролика и какие у них планы на будущее, можно узнать в этой статье.

По моим оценкам, «Звери» могли получить 3,5–4 миллиона за отмененный концерт — неплохо за то, что ты даже с дивана не встал.

Исчерпывающий, по-моему, ответ на взволновавший многих (и меня в том числе) вопрос о том, почему же Рома Зверь поехал в Донбасс и стал сторонником СВО. Диапазон версий от «его заставили» до «его купили» исключает добровольное участие во всем этом самого Зверя. Мы словно продолжаем пытаться убедить себя, что он не такой. А вдруг всё проще? Вдруг всё-таки такой? Авторку этого текста, конечно, можно заподозрить в предвзятости и «сведении личных счетов», но лично я выношу из него одну грустную, но верную мысль — мы вообще не знаем, каковы они на самом деле, а они не обязаны быть теми, за кого мы их принимаем.

Счастливая семья смотрит на закатное солнышко глубоко довоенного года и еще не знает, что через пятнадцать лет этот взгляд кто-то сочтет преступным.

https://www.moscowtimes.ru/2023/09/01/zapiski-otmenennogo-a105686

Герои советских фильмов исполнили «Третье сентября» к 30-летию песни
https://www.intermedia.ru/news/380699

Сегодня день рождения у дорогой моей подруги Оли, известной как «Несравненная Андрианкина», а значит, позавчера (вроде бы — не помню точную дату, не записывал тогда) исполнилось 20 лет с того самого дня, как я впервые ступил на московскую землю. Благодаря Ольге, уехавшей в январе 2003-го в Москву, и ступил. Раньше у меня не было повода поехать, и вообще мнилось, что Москва-то — «где-то там, далеко-далеко», как пелось в известной песне. Да я в принципе в свои 19 не бывал еще ни в каком другом городе, а тут сразу «город из телевизора». Как я влюбился в Москву тогда, так и люблю до сих пор. И Андрианкину, с которой мы познакомились, когда она, еще не Андрианкина, также поступила на филфак, чтобы через год-полтора отчислиться, тоже ужасно люблю.

С днем рождения, Несравненная, и спасибо тебе за мою Москву. На фото мы в Новосибирске, тоже 20 лет назад, только в мае — я поехал потом в «Рок-Сити» на прессуху и концерт «Несчастного случая».

«Я называю убитого “мужиком”, а не мужчиной или человеком, и пишу нарочно грубо, потому что грубостью могу заслониться от страха. “Человека убили” звучит страшнее и реальнее, чем “мужика кокнули”». В середине лета, кажущегося «последним летом детства», в подмосковном дачном поселке кокнули мужика, и Марта с друзьями, не надеясь на полицию, решают найти убийцу самостоятельно. Сперва кажется, да, что это наш ответ Нэнси Дрю, однако детективная линия в книге «Марта и полтора убийства» — не главная. Главнее — подростковые переживания из-за бурных летних романов, родительских проблем, дачной бездомной собаки, такие смешные, но и ужасно серьезные. После выхода в 2017 году правда отличной книги «Правило 69 для толстой чайки» обозревательница «Афиши» Дарья Варденбург ушла в головой в литературу для детей и подростков. (Тут напрашивается параллель с обозревательницей «Афиши» Юлией Яковлевой и ее детективами, но я удержусь.) Это вторая книга про Марту — первая («Марта с черепами») неплохая, но «Полтора убийства» круче.

— Эй, а что там полиция делает? — говорит Максим и показывает туда, где ниже по течению река заросла камышами.

Там на берегу белеет автомобиль, и рядом копошатся какие-то люди — издалека не разглядеть.

— Пойдем? — предлагает Амадей.

Мы идем, подходим все ближе, нам уже видно, что один из людей — Марат Маратович, другой — Спиридонов, и с ними еще пьяница Чуров и пенсионер Каспарян. Они собрались вокруг чего-то, что лежит на траве и что мы увидеть пока не можем.

— Ой, мамочки, — ахает Варвара и замедляет шаг.

Мы еще ничего не видим и не знаем, но нам в эту минуту становится страшно. Уйти прочь невозможно — раз уж мы здесь, надо выяснить все до конца. Мы подходим, сбившись в кучу. Ника вцепилась в Тишу, Варвара в Амадея, Карабас в Илону. Я иду впритирку к Максиму, и его рука то и дело задевает мою руку.

— Ох ты ж, — выдыхает Амадей, который первый понимает, на что смотрят полицейские, Чуров и Каспарян.

На траве лежит мертвец, и Спиридонов его фотографирует на свой телефон.

— Вы что здесь забыли? — гаркает на нас Спиридонов.

Мы стоим как вкопанные и смотрим на мертвеца. Это мужчина, высокий, с круглым животом, коротко стриженый, в майке, шортах и сандалиях. Одежда на нем мокрая, лицо опухшее. Я понимаю, что его вынули из воды. Запястья и лодыжки у него замотаны канцелярским скотчем. Мне становится нехорошо, сердце прыгает в горле. Несколько секунд я со страхом вглядываюсь в опухшее лицо, ожидая, что это окажется кто-то знакомый, но не могу его узнать. Возле воды на берегу лежит надувная лодка Каспаряна, в ней удочки. Я догадываюсь, что это Каспарян, наверное, наткнулся на него в камышах, когда рыбачил. Что здесь делает пьяница Чуров, непонятно.

— Кыш отсюда, — гонит нас Спиридонов.

— Погоди, пусть останутся, — возражает Марат Маратович. — Вы его знаете? Видели?

Мы дружно говорим «нет».

— Никого подозрительного вчера-позавчера не встречали?

Молчим, вспоминая, потом опять говорим «нет». Марат Маратович вздыхает и, уперев руки в бока, глядит на нас испытующе.

— Вы же сейчас не врете тут мне?

Застигнутые прямым вопросом врасплох, мы сперва молчим и таращим глаза, а потом решительно мотаем головами — нет, сейчас не врем.

— Ладно, идите, — машет рукой Марат Маратович. — Потом поговорим.

Мы медленно разворачиваемся и начинаем удаляться. То и дело кто-нибудь из нас оглядывается, и тогда оглядываются все остальные. Когда мы отходим на безопасное расстояние, Тиша издалека снимает полицейских, Каспаряна и Чурова, стоящих над мертвецом. Амадей предлагает попробовать продать новость какому-нибудь каналу, Тиша соглашается, и они вместе шушукаются, склонившись над экраном.

— Ох, мамочки, — снова повторяет Варвара. — Вы скотч видели? Его же убили.

Когда она это говорит, я впервые ясно понимаю, что человека и в самом деле убили. Если бы просто мертвец, утонувший из-за несчастного случая, или даже самоубийца, — это страшно, очень страшно, но не так страшно, как убитый. Значит, есть убийца. Кто-то захотел его убить, все продумал, взял скотч, связал ему руки и ноги и сбросил в реку. У меня еще остается надежда, что убили его не здесь, не у нас, а где-нибудь выше по течению. На шоссе, в райцентре, в Глубоком — где угодно, только не у нас.

1893 год. Потомок основателя Свободных Штатов Америки Дэвид Бингем по просьбе деда соглашается в Нью-Йорке на договорной брак с Чарльзом Гриффитом, но влюбляется в Эдварда Бишопа, а того, похоже, интересуют только его деньги.

1993 год. Потомок гавайского короля Дэвид Бингем, сбежав от бабушки в Нью-Йорк, встречается с боссом Чарльзом Гриффитом, скрывая свое происхождение и историю отца, сошедшего с ума на почве поиска национальной идентичности вместе с другом-бунтарем Эдвардом Бишопом.

2093 год. Внучка эпидемиолога Чарли Гриффит с ментальными отклонениями (из-за лекарств, которые на ней испытывал дед), живущая в Нью-Йорке с мужем Эдвардом Бишопом, встречает Дэвида Бингема, обещающего вывезти ее из Америки, ставшей после пандемий тоталитарным государством.

«До самого рая» — не одна книга, а три, каждая последующая круче предыдущей. Майкл Каннингем и «Облачный атлас» в одной лодке. Янагихару ругают содержательно и по делу (вот большой и хороший текст), но — это всегда полезный и интересный читательский опыт.

Дорогой П., привет.

11 октября 2055 г.

Сегодня утром я участвовал в первой встрече МГРЗБ. Что такое МГРЗБ? Как хорошо, что ты спросил. Это Межведомственная группа реагирования на заразные болезни. МГРЗБ. В таком виде название напоминает то ли некое викторианское приспособление, которое заменяет женские половые органы, то ли логово злодея из фантастического романа. Произносится “мэ- (не “эм”) гэ-рэ- (не “эр”) зэ-бэ”; не знаю, стало ли так легче; судя по всему, это лучшее сокращение, которое смогла родить комиссия государственных чиновников. (Без обид.)

Цель ее в том, чтобы сформулировать (ну, переформулировать) методы глобальной, междисциплинарной реакции на то, что нас всех ожидает, собрав группу из эпидемиологов, инфекционистов, экономистов, разных чиновников из Федерального резерва, а также ведомств, занимающихся транспортом, образованием, юстицией, здравоохранением и безопасностью, информацией и иммиграцией, представителей всех крупных фармацевтических компаний и двух психологов, которые специализируются на депрессивных состояниях и суицидальных настроениях, — одного взрослого, одного детского.

Я полагаю, что ты как минимум участвуешь в аналогичных групповых встречах там у вас. Полагаю также, что ваши заседания лучше организованы и проходят спокойнее, осмысленнее и без такой ругани, как здесь. К концу заседания у нас был список того, что мы согласились не делать (все равно большая часть этих предложений по нынешней Конституции незаконна), а также список действий, последствия которых мы должны обдумать, исходя из своих профессиональных компетенций. Предполагается, что все страны, входящие в совет, попытаются прийти к общему соглашению.

Я опять-таки не знаю, как обстоят дела в вашей группе, но у нас самые бурные споры касались изоляционных лагерей, которые мы все молчаливо постановили называть “карантинными лагерями”, хотя это явное передергивание. Я предполагал, что разрыв будет идеологическим, но, к моему удивлению, вышло иначе: собственно, все участники хоть с какой-то научной подготовкой их рекомендовали — даже психологи, пусть неохотно, а все не ученые были против. Но, в отличие от 50-го, сейчас я не вижу вообще никакой возможности без этого обойтись. Если предсказательные модели верны, болезнь будет намного более патогенной и заразной, будет распространяться быстрее и окажется летальнее, чем предыдущая; наша единственная надежда — это массовая эвакуация. Один из эпидемиологов даже предложил заранее эвакуировать людей в группе риска, но все остальные согласились, что это вызовет слишком бурную реакцию. “Нельзя это политизировать”, — заявил один чиновник из Министерства юстиции, и это было такое идиотское замечание — одновременно по-дурацки очевидное и такое, которое и обсуждать-то невозможно, — что его просто все проигнорировали.

Встреча завершилась дискуссией о закрытии границ: когда? Слишком рано — и начнется паника. Слишком поздно — и смысла уже не будет. Я предполагаю, что объявят к концу ноября, не позже.

Ну и уж раз мы об этом: учитывая то, что мы оба знаем, я боюсь, приезжать к вам с Оливье сейчас было бы безответственно. Я говорю об этом с тяжелым сердцем. Дэвид очень этого ждал. Натаниэль очень этого ждал. И я очень этого ждал, больше всех. Мы так давно не виделись, я страшно скучаю. Я знаю, что, наверное, больше никому не мог бы это сказать, но я не готов к еще одной пандемии. Понятно, что выбора тут нет. Один из эпидемиологов сегодня сказал: “Это дает нам шанс сделать все правильно”. Он имел в виду, что можно постараться сделать лучше, чем в 50-м: мы лучше подготовлены, больше связаны друг с другом, более реалистично настроены, меньше напуганы. Но мы ведь и устали тоже. Проблема второй попытки: зная, что ты можешь исправить, ты одновременно знаешь, на что повлиять не получится, — я никогда не тосковал по неведению так, как тоскую сейчас.

Надеюсь, что ты в порядке. Я беспокоюсь о тебе. Оливье тебе как-нибудь дал понять, когда он собирается вернуться?

С любовью,
Я

Богатая Мэдисон и бедная Лилиан учились в элитном пансионе для девочек, пока одну не отчислили за кокаин: папа первой заплатил маме второй, чтобы та взяла вину на себя. Много лет спустя Лилиан соглашается стать гувернанткой для детей от первого брака мужа Мэдисон, метящего в президенты сенатора. С близнецами, правда, есть проблема — когда волнуются или боятся, самовоспламеняются и горят. Забившей на себя Лилиан, чья жизнь пошла под откос после отчисления, приходится узнавать, что значит брать ответственность за других людей. Чтобы доказать самой себе и всему миру, что она еще на что-то способна. «Ничего интересного» Кевина Уилсона не объясняет странность с горящими детьми примерно никак: ну горят дети и горят, ничего интересного. Метафора, конечно, очевидная, но хорошо, что книга не цепляется за одну удачную находку и не только ею держит внимание читателей. В этом смысле роман больше похож на инди-драму с «Сандэнса» (его экранизацию легко представлять; очень хочется ее увидеть), а не на сай-фай с «Нетфликса».