Герои советских фильмов исполнили «Третье сентября» к 30-летию песни
https://www.intermedia.ru/news/380699

Сегодня день рождения у дорогой моей подруги Оли, известной как «Несравненная Андрианкина», а значит, позавчера (вроде бы — не помню точную дату, не записывал тогда) исполнилось 20 лет с того самого дня, как я впервые ступил на московскую землю. Благодаря Ольге, уехавшей в январе 2003-го в Москву, и ступил. Раньше у меня не было повода поехать, и вообще мнилось, что Москва-то — «где-то там, далеко-далеко», как пелось в известной песне. Да я в принципе в свои 19 не бывал еще ни в каком другом городе, а тут сразу «город из телевизора». Как я влюбился в Москву тогда, так и люблю до сих пор. И Андрианкину, с которой мы познакомились, когда она, еще не Андрианкина, также поступила на филфак, чтобы через год-полтора отчислиться, тоже ужасно люблю.

С днем рождения, Несравненная, и спасибо тебе за мою Москву. На фото мы в Новосибирске, тоже 20 лет назад, только в мае — я поехал потом в «Рок-Сити» на прессуху и концерт «Несчастного случая».

«Я называю убитого “мужиком”, а не мужчиной или человеком, и пишу нарочно грубо, потому что грубостью могу заслониться от страха. “Человека убили” звучит страшнее и реальнее, чем “мужика кокнули”». В середине лета, кажущегося «последним летом детства», в подмосковном дачном поселке кокнули мужика, и Марта с друзьями, не надеясь на полицию, решают найти убийцу самостоятельно. Сперва кажется, да, что это наш ответ Нэнси Дрю, однако детективная линия в книге «Марта и полтора убийства» — не главная. Главнее — подростковые переживания из-за бурных летних романов, родительских проблем, дачной бездомной собаки, такие смешные, но и ужасно серьезные. После выхода в 2017 году правда отличной книги «Правило 69 для толстой чайки» обозревательница «Афиши» Дарья Варденбург ушла в головой в литературу для детей и подростков. (Тут напрашивается параллель с обозревательницей «Афиши» Юлией Яковлевой и ее детективами, но я удержусь.) Это вторая книга про Марту — первая («Марта с черепами») неплохая, но «Полтора убийства» круче.

— Эй, а что там полиция делает? — говорит Максим и показывает туда, где ниже по течению река заросла камышами.

Там на берегу белеет автомобиль, и рядом копошатся какие-то люди — издалека не разглядеть.

— Пойдем? — предлагает Амадей.

Мы идем, подходим все ближе, нам уже видно, что один из людей — Марат Маратович, другой — Спиридонов, и с ними еще пьяница Чуров и пенсионер Каспарян. Они собрались вокруг чего-то, что лежит на траве и что мы увидеть пока не можем.

— Ой, мамочки, — ахает Варвара и замедляет шаг.

Мы еще ничего не видим и не знаем, но нам в эту минуту становится страшно. Уйти прочь невозможно — раз уж мы здесь, надо выяснить все до конца. Мы подходим, сбившись в кучу. Ника вцепилась в Тишу, Варвара в Амадея, Карабас в Илону. Я иду впритирку к Максиму, и его рука то и дело задевает мою руку.

— Ох ты ж, — выдыхает Амадей, который первый понимает, на что смотрят полицейские, Чуров и Каспарян.

На траве лежит мертвец, и Спиридонов его фотографирует на свой телефон.

— Вы что здесь забыли? — гаркает на нас Спиридонов.

Мы стоим как вкопанные и смотрим на мертвеца. Это мужчина, высокий, с круглым животом, коротко стриженый, в майке, шортах и сандалиях. Одежда на нем мокрая, лицо опухшее. Я понимаю, что его вынули из воды. Запястья и лодыжки у него замотаны канцелярским скотчем. Мне становится нехорошо, сердце прыгает в горле. Несколько секунд я со страхом вглядываюсь в опухшее лицо, ожидая, что это окажется кто-то знакомый, но не могу его узнать. Возле воды на берегу лежит надувная лодка Каспаряна, в ней удочки. Я догадываюсь, что это Каспарян, наверное, наткнулся на него в камышах, когда рыбачил. Что здесь делает пьяница Чуров, непонятно.

— Кыш отсюда, — гонит нас Спиридонов.

— Погоди, пусть останутся, — возражает Марат Маратович. — Вы его знаете? Видели?

Мы дружно говорим «нет».

— Никого подозрительного вчера-позавчера не встречали?

Молчим, вспоминая, потом опять говорим «нет». Марат Маратович вздыхает и, уперев руки в бока, глядит на нас испытующе.

— Вы же сейчас не врете тут мне?

Застигнутые прямым вопросом врасплох, мы сперва молчим и таращим глаза, а потом решительно мотаем головами — нет, сейчас не врем.

— Ладно, идите, — машет рукой Марат Маратович. — Потом поговорим.

Мы медленно разворачиваемся и начинаем удаляться. То и дело кто-нибудь из нас оглядывается, и тогда оглядываются все остальные. Когда мы отходим на безопасное расстояние, Тиша издалека снимает полицейских, Каспаряна и Чурова, стоящих над мертвецом. Амадей предлагает попробовать продать новость какому-нибудь каналу, Тиша соглашается, и они вместе шушукаются, склонившись над экраном.

— Ох, мамочки, — снова повторяет Варвара. — Вы скотч видели? Его же убили.

Когда она это говорит, я впервые ясно понимаю, что человека и в самом деле убили. Если бы просто мертвец, утонувший из-за несчастного случая, или даже самоубийца, — это страшно, очень страшно, но не так страшно, как убитый. Значит, есть убийца. Кто-то захотел его убить, все продумал, взял скотч, связал ему руки и ноги и сбросил в реку. У меня еще остается надежда, что убили его не здесь, не у нас, а где-нибудь выше по течению. На шоссе, в райцентре, в Глубоком — где угодно, только не у нас.

1893 год. Потомок основателя Свободных Штатов Америки Дэвид Бингем по просьбе деда соглашается в Нью-Йорке на договорной брак с Чарльзом Гриффитом, но влюбляется в Эдварда Бишопа, а того, похоже, интересуют только его деньги.

1993 год. Потомок гавайского короля Дэвид Бингем, сбежав от бабушки в Нью-Йорк, встречается с боссом Чарльзом Гриффитом, скрывая свое происхождение и историю отца, сошедшего с ума на почве поиска национальной идентичности вместе с другом-бунтарем Эдвардом Бишопом.

2093 год. Внучка эпидемиолога Чарли Гриффит с ментальными отклонениями (из-за лекарств, которые на ней испытывал дед), живущая в Нью-Йорке с мужем Эдвардом Бишопом, встречает Дэвида Бингема, обещающего вывезти ее из Америки, ставшей после пандемий тоталитарным государством.

«До самого рая» — не одна книга, а три, каждая последующая круче предыдущей. Майкл Каннингем и «Облачный атлас» в одной лодке. Янагихару ругают содержательно и по делу (вот большой и хороший текст), но — это всегда полезный и интересный читательский опыт.

Дорогой П., привет.

11 октября 2055 г.

Сегодня утром я участвовал в первой встрече МГРЗБ. Что такое МГРЗБ? Как хорошо, что ты спросил. Это Межведомственная группа реагирования на заразные болезни. МГРЗБ. В таком виде название напоминает то ли некое викторианское приспособление, которое заменяет женские половые органы, то ли логово злодея из фантастического романа. Произносится “мэ- (не “эм”) гэ-рэ- (не “эр”) зэ-бэ”; не знаю, стало ли так легче; судя по всему, это лучшее сокращение, которое смогла родить комиссия государственных чиновников. (Без обид.)

Цель ее в том, чтобы сформулировать (ну, переформулировать) методы глобальной, междисциплинарной реакции на то, что нас всех ожидает, собрав группу из эпидемиологов, инфекционистов, экономистов, разных чиновников из Федерального резерва, а также ведомств, занимающихся транспортом, образованием, юстицией, здравоохранением и безопасностью, информацией и иммиграцией, представителей всех крупных фармацевтических компаний и двух психологов, которые специализируются на депрессивных состояниях и суицидальных настроениях, — одного взрослого, одного детского.

Я полагаю, что ты как минимум участвуешь в аналогичных групповых встречах там у вас. Полагаю также, что ваши заседания лучше организованы и проходят спокойнее, осмысленнее и без такой ругани, как здесь. К концу заседания у нас был список того, что мы согласились не делать (все равно большая часть этих предложений по нынешней Конституции незаконна), а также список действий, последствия которых мы должны обдумать, исходя из своих профессиональных компетенций. Предполагается, что все страны, входящие в совет, попытаются прийти к общему соглашению.

Я опять-таки не знаю, как обстоят дела в вашей группе, но у нас самые бурные споры касались изоляционных лагерей, которые мы все молчаливо постановили называть “карантинными лагерями”, хотя это явное передергивание. Я предполагал, что разрыв будет идеологическим, но, к моему удивлению, вышло иначе: собственно, все участники хоть с какой-то научной подготовкой их рекомендовали — даже психологи, пусть неохотно, а все не ученые были против. Но, в отличие от 50-го, сейчас я не вижу вообще никакой возможности без этого обойтись. Если предсказательные модели верны, болезнь будет намного более патогенной и заразной, будет распространяться быстрее и окажется летальнее, чем предыдущая; наша единственная надежда — это массовая эвакуация. Один из эпидемиологов даже предложил заранее эвакуировать людей в группе риска, но все остальные согласились, что это вызовет слишком бурную реакцию. “Нельзя это политизировать”, — заявил один чиновник из Министерства юстиции, и это было такое идиотское замечание — одновременно по-дурацки очевидное и такое, которое и обсуждать-то невозможно, — что его просто все проигнорировали.

Встреча завершилась дискуссией о закрытии границ: когда? Слишком рано — и начнется паника. Слишком поздно — и смысла уже не будет. Я предполагаю, что объявят к концу ноября, не позже.

Ну и уж раз мы об этом: учитывая то, что мы оба знаем, я боюсь, приезжать к вам с Оливье сейчас было бы безответственно. Я говорю об этом с тяжелым сердцем. Дэвид очень этого ждал. Натаниэль очень этого ждал. И я очень этого ждал, больше всех. Мы так давно не виделись, я страшно скучаю. Я знаю, что, наверное, больше никому не мог бы это сказать, но я не готов к еще одной пандемии. Понятно, что выбора тут нет. Один из эпидемиологов сегодня сказал: “Это дает нам шанс сделать все правильно”. Он имел в виду, что можно постараться сделать лучше, чем в 50-м: мы лучше подготовлены, больше связаны друг с другом, более реалистично настроены, меньше напуганы. Но мы ведь и устали тоже. Проблема второй попытки: зная, что ты можешь исправить, ты одновременно знаешь, на что повлиять не получится, — я никогда не тосковал по неведению так, как тоскую сейчас.

Надеюсь, что ты в порядке. Я беспокоюсь о тебе. Оливье тебе как-нибудь дал понять, когда он собирается вернуться?

С любовью,
Я

Богатая Мэдисон и бедная Лилиан учились в элитном пансионе для девочек, пока одну не отчислили за кокаин: папа первой заплатил маме второй, чтобы та взяла вину на себя. Много лет спустя Лилиан соглашается стать гувернанткой для детей от первого брака мужа Мэдисон, метящего в президенты сенатора. С близнецами, правда, есть проблема — когда волнуются или боятся, самовоспламеняются и горят. Забившей на себя Лилиан, чья жизнь пошла под откос после отчисления, приходится узнавать, что значит брать ответственность за других людей. Чтобы доказать самой себе и всему миру, что она еще на что-то способна. «Ничего интересного» Кевина Уилсона не объясняет странность с горящими детьми примерно никак: ну горят дети и горят, ничего интересного. Метафора, конечно, очевидная, но хорошо, что книга не цепляется за одну удачную находку и не только ею держит внимание читателей. В этом смысле роман больше похож на инди-драму с «Сандэнса» (его экранизацию легко представлять; очень хочется ее увидеть), а не на сай-фай с «Нетфликса».

Бесси и Роланд задымились, их дешевая одежда начала тлеть.

— О-о! — протянула Мэдисон, но все так и остались стоять, ничего не делая, а пламя, разгоравшееся в близнецах, полыхало все сильнее. Казалось, огонь был у них внутри — дети, сотворенные из пламени. И я знала, что, если не попытаться это прекратить, будет хуже. Мэдисон и Джаспер были в шоке, а Карл думал только о том, чтобы не дать боссу обжечься.

Я стянула с себя платье и обернула им руки, чтобы осторожно опустить детей на землю, помочь им присесть.

— Эй, Бесси! Успокойся, хорошо?

Она застыла как статуя, и Роланд тоже, но по ним все так же бегали желто-красные языки пламени — такие рисуют дети, когда у них мало цветных фломастеров.

— Можете это остановить? — спросила я почти шепотом, но они не слушали. Тогда я начала тушить огонь платьем. Я похлопывала детей по рукам, по спине, по маленьким головкам: хлоп-хлоп-хлоп — и шептала не переставая: «Все хорошо, все хорошо».

Я чувствовала жар, но не прекращала тушить, осторожно похлопывая, и огонь погас. Бесси и Роланд одновременно резко, глубоко вдохнули, а затем выдохнули, внезапно осоловев, как будто все это время не дышали. Я прижала их к себе, и они как будто обмякли. Карл наконец подбежал, поднял их на руки и посадил обратно в машину, аккуратно закрыв дверь.

Я неуверенно поднялась с колен. Мелькнула мысль, что я стою в трусах и лифчике, но либо все были чрезвычайно вежливы, либо это никого не волновало, потому что мы только что смотрели, как горят огненные дети. Мы с Карлом уже это видели и знали, что все не понарошку, и оправились быстрее, чем Робертсы.

— Господи, — сказала Мэдисон и обняла Джаспера, как будто только сейчас поверила ему и извинялась за свои сомнения.

— Сэр, — произнес Карл, — вы попытались, и я без­мерно вас за это уважаю, но пришла пора подумать о реальных решениях проблемы. У меня есть несколько предложений.

— Что? — непонимающе сказала я. — Они случайно. Они просто не понимают, что происходит.

— Они загорелись, — проговорила Мэдисон.

— Прости меня, — сказал Джаспер. — Не знаю, на что я рассчитывал.

— Сэр? — повторил Карл, ожидая команды и потряхивая ключами от микроавтобуса.

— Нечестно так поступать, — вмешалась я. — Вы должны дать им шанс. Я могу помочь им. Я уже начинаю понимать, как с этим справиться.

— Лилиан, прошу тебя, — сказал Карл.

— Нет, она права, — наконец опомнилась Мэдисон. — Джаспер, она права. Мы должны дать им время привыкнуть, освоиться.

— Я не хочу, чтобы что-то случилось с тобой или с Тимоти, — произнес сенатор, а потом, как будто только что вспомнив о близнецах, добавил: — Или с детьми!

— Но вы же уже подготовили им барак — извиняюсь, гостевой дом. Так ведь? Вы уже выделили им место. Я могу помочь.

— Сэр, у нее нет никакой подготовки...

— Я умею делать искусственное дыхание, Карл, ясно? И оказывать первую помощь.

— Они останутся здесь, — наконец сказал Джаспер. — Они остаются. Это мои дети. Мой сын и моя дочь.

— Конечно, — прошептала Мэдисон, потирая ему спину. — Семейные ценности. Ответственность. Лучшее будущее для наших детей.

Она говорила так, как будто читала с транспарантов вдоль дороги. Или сочиняла слоганы для выборов.

— Они остаются, Карл, — решительно повторил Джаспер.

— Да, сэр, — ответил Карл очень спокойно, направился к машине и распахнул двери.

Я подбежала, чуть ли не отпихнув его. Дети сидели внутри, и глаза у них закрывались, как будто близнецы напились.

— Опять мы испортили тебе одежду, — пробормотал Роланд.

— Плевать. Мне вообще плевать, — ответила я.

— Мы тебя слышали, — сказала Бесси. — Мы всех слышали.

— Ага. — Я уже не очень помнила, что именно мы говорили.

— Мы остаемся? — спросила Бесси, и мне показалось, что она очень хочет услышать «да».

— Да, — ответила я.

— А ты остаешься с нами, да? — не унималась она.

— Да. Остаюсь, — пообещала я.

— Так... мы дома? — спросил Роланд чертовски потерянно. Дети смотрели на меня большими глазами.

— Мы дома, — сказала я.

Я знала, что это не мой дом. И не их дом. Но мы украдем его. У нас целое лето впереди, чтобы сделать этот дом нашим. Кто нас остановит? Господи, с нами был огонь.

Любимая Юлия Яковлева начала новую серию ретро-детективов — про ротмистра Мурина и начало XIX века. (Неизвестно, в одной ли с ним вселенной живут герои яковлевского «Нашествия», но не удивлюсь.) В игорном доме на Фонтанке происходит зверское убийство. Рядом с жертвой лежал пьяный корнет Прошин — другие версии не нужны, вы и убили-с. Мурин сомневается в виновности Прошина и начинает собственное расследование. Читал роман о Петербурге 1812-го через неделю после гуляний по Питеру 2023-го и радовался: все эти места видел своими глазами. Атмосфера тоже знакома: в гостиных стараются не упоминать войну, хвалят русских воинов, но и ждут роста числа преступлений, когда «эта война сейчас придет с войском домой»: «Мой опыт подсказывает мне, что таких прискорбных случаев скоро будет много». Детективная линия в «Бретёре» оказывается не очень сложной (кто убийца, я понял еще до убийства), но главную бомбу Яковлева талантливо приберегает буквально до последних страниц. Не стану спойлерить, но закрывал книжку в шоке, правда.

В гробовом молчании лакеи смотрели, как Мурин спустился на одну ступеньку. Остановился нерешительно. Перевалил на следующую. Они затаили дыхание. Всякую секунду можно было ждать, что барин кубарем покатится вниз. Мурин и сам этого ожидал. Но обошлось.

— Слышь, мужики. Курево есть?

Лакей оторопели. Один не сразу полез за отворот ливреи. Протянул.

— Спасибо. Если возьму две, не оголю?

Лакей помотал головой.

— Спасибо.

Он хватился, что оставил трость наверху. На миг его обуяла паника: предстоял подьем. А в руке — папиросы. Но, к его удивлению, без трости дело пошло куда ловчей. Он цеплялся за перила, подтягивал тело, в мускулах начало жечь, пот струился по спине.

Мурин задержал от усилия вздох, плюхнулся на ступеньку рядом с Прошиным. Помахал лакеям. Они недоверчиво сели. Зашептались, наклонив головы в пудреных париках.

— Война меняет все, да? — сказал Прошин, глядя на лакеев и прижимаясь виском к железному литью перил. — В черни начинаешь видеть людей.

— Да, — просто ответил Мурин. — Все люди.

Раскурил, протянул Прошину. Закурил свою.

— Я извиняться не собираюсь, — предупредил Прошин.

— Ладно. Тут все свои.

Корнет вздохнул. Мурин добродушно попенял:

— Но вообще, зря вы на них напали. Пусть себе старуха похвастается. И девчонка тоже ничего плохого не имела в виду. Наоборот, — он стряхнул пепел себе под ноги.

— А фетюк?

— И фетюк. Уверен, он лишь хотел сделать нам приятное.

Прошин закуривал короткими затяжками, точно клевал.

— Вас это разве не злит?

— Даже умиляет.

Прошин отшвырнул папиросу. Оранжевый огонек пролетел по дуге и канул куда-то за лестницу.

— А если я не могу умиляться? Я не могу умиляться, Мурин. Что она несет? Зачем она несет? Пусть хоть помолчит. Почему они все просто не помолчат? Зачем им всем так надо вопить «слава» и «мы победили»?! Мы же не победили. Ведь вы там были? Вы там были? Много там было славного?

Мурин кивнул сквозь дым. Прошина затрясло:

— Это же было смертоубийство, взаимное истребление. И кончилось оно только потому, что все, и наши, и французы, просто устали, устали убивать друг друга и остановились, потому что стало тяжело топать по мертвым, больно уж скользко...

— Они там не были.

— Они не могут не знать! Ведь там сколько народу полегло. Там один только конногвардейский полк весь почти потиб: все эти франтики петербургские на тысячных лошадях, — он затряс пятерней в сторону столовой. — Это ж их, их братья, сыновья, кузены, любовники, женихи или хотя бы знакомые.

— Ну да.

— Как же они могут теперь вопить про славу и кричать «ура»?

— У всех свой способ не сойти с ума. У них — такой. Не сходите с ума и вы.

Прошин рассердился, но в голосе чуть не дрожали слезы:

— Чушь!

Встал:

— Ну и плевать.

Мурин поглядел на него снизу вверх:

— Вы куда?

— Не к ним, не беспокойтесь! Сюда я больше ни ногой. Хватит с меня светской жизни. Поеду к Катавасову, у него сегодня играют. Я вчера тридцатник выиграл. Вот и спущу, а то деньги руки жгут. Но, скорее всего, выиграю и сегодня! В любви-то не везет.

— Ехали б вы лучше к родным, Прошин. Ваше семейство в столице?

Тот кивнул.

— Сестра, тетка.

— Прекрасно. А говорите, в любви не везет.

Прошин фыркнул.

— Так то ж родня... Не хочу видеть сочувственные взгляды.

— Они о вас пекутся.

— Она. Сестрица. То-то и оно. Не хочу рвать ей сердце своим видом.

Тут только Мурин понял, что за несколько месяцев войны так привык к увечьям и ранам, что лишь сейчас заметил огромный багровый шрам, который пересекал лицо корнета. Нос был несколько сворочен, а правый глаз помещался выше левого. Прошин, видимо, заметил его прояснившийся взгляд, отвернул лицо, оборвал разговор:

- Говорите, у всех свой способ, чтоб не сойти с ума? А у меня вот — карты... А то поехали со мной, Мурин?

Мурин представил перспективу провести остаток ночи у себя в номере, в Демутовой гостинице. Читать он не любил. Писем писать было некому. Он схватился за перила, выпрямил колени, когда позади потянуло сквознячком, пахнуло духами. Зашуршало платье. И остановилось.

Мурину не требовалось оборачиваться. Он громко сказал:

— Я лучше останусь здесь. Графиня тоже обещала карты.

Второй роман вышел практически сразу после первого, более того, в первом Юлия Яковлева ссылается на еще не вышедший третий — вот это темп, одобряю. Весной 1813-го ротмистр Мурин едет по делам в провинциальный Энск. Накануне там умерла богатая помещица, и у Мурина возникло ощущение, что смерть не была случайной. Город судачит о причастности невестки, появившейся в доме незадолго до этого. Почему младший сын не сообщил семье о женитьбе? Как получилось, что старуха завещала всё именно ему? Не помогли ли ей умереть старшие дети? Энск в «Таинственной невесте», уютный, но удушливый, выглядит живо и в высшей степени литературно, как и столица в «Бретёре». Как Борис Акунин в лучшие годы, Яковлева создает беллетристику, которую не стыдно сравнить с серьезной литературой. Восхитивший меня маленький штрих: перед смертью старуха, по словам очевидцев, шептала «птица поет пальцами», но с разгадкой это оказалось не связано; удивился (зачем тогда?), а потом погуглил и узнал (да, не знал), что это фраза из «Орфея» Жана Кокто.

— Алексей Иванович! — радостно приветствовала отставного асессора дама в клетчатом платье. — А я, видишь ли, мимо шла. Дай, думаю, загляну.

Глаза ее, пока она говорила, так и впились в Мурина. Видно было, что госпожа Кокорина делает какие-то непостижимые его уму расчеты, пока рот ее болтает сам по себе:

— Да у вас никак гости, Алексей Иванович?

— Господин Мурин. Покойной госпожи Гагиной внучатый племянник, — пояснил хозяин, пока Мурин кланялся.

— А, это у него дом сгорел. Досада, право. В прошлом году погорели многие, чего уж там. Какое счастье, что госпожа Макарова вас в окошко увидала.

— Очень любезно с ее стороны.

— У нас в Энске, сударь, вы без крыши над головой не останетесь, — радушню заверила госпожа Кокорина. — В каком же вы звании, позвольте узнать? Ах, впрочем, я совсем в них не разбираюсь…

Мурин сразу же усомнился, что визит ее был чистой случайностью. Она выглядела как мать, у которой есть дочери на выданье. Или хотя бы племянницы. «Ну, госпожа Макарова...» — свирепо подумал он.

На закуску подали моченую клюкву и квашеную капусту. Мурин рукой показал «не надо», когда Матрена Петровна наклонила к его рюмке граненый штоф. Отставной асессор и госпожа Кокорина обменялись взглядами.

Мурину и барышням налили клюквенного морсу. Барышни были посажены напротив офицера. Мизансцена была столь прямодушна, что все четверо изо всех сил смотрели в свои тарелки и молча возили вилками капустные ленты. А кто б на их месте не смутился!

Дядюшка понял свою оплошность, бросился ломать лед.

— Я рассказал, дорогая Анастасия Павловна, господину Мурину, как бедная Юхнова у вас дома преставилась.

Мурин тотчас поднял голову от тарелки. Он услыхал в тоне господина Соколова легкую язвительность. Госпожа Кокорина ее тоже услыхала. Она прожевала и ответила:

— Ах, кэль кошмар. Зачем вы только мне об этом напомнили. Я уж изо всех сил старалась об этом позабыть. Даже мебель в гостиной велела переставить иначе. Смерть есть часть жизни, но когда она врывается внезапно и похищает свою жертву на глазах у всех, как ястреб курицу, это производит пренеприятное впечатление.

Барышни нимало не погрустнели. Они были в том возрасте, когда человек чувствует себя бессмертным.

— Как интересно! — сообщила Наташенька. — Я ничего подобного никогда не видала.

— Ну, милочка, ничего интересного там и не было. Не правда ли, Алексей Иванович?

Но тот с невинным видом ответил:

— Я, в сущности, тоже ничего не видал, их мне загораживал самовар.

— Верно, — не сразу кивнула госпожа Кокорина. — Вот вы сказали это, и я вспомнила. Юхновы прибыли, только когда со стола уже убирали, чтобы подать чай.

— Старая госпожа Юхнова не ужинала за столом со всеми? — спросил Мурин.

— Да! — встрепенулся Соколов. — Она еще сказала: мол, что вы, что вы, мы не из таких, которые ходят в гости, чтобы поесть за чужой счет. И это вместо того, чтобы извиниться за опоздание.

Это воспоминание тоже не доставило госпоже Кокориной радости.

— Ах, дорогой Алексей Иваныч, о покойных следует говорить только хорошо или ничего вовсе. Но да, госпожа Юхнова хорошо осознавала влияние, которое дает ей ее богатство, и не утруждала себя тем, чтобы быть любезной или подчиняться правилам. Она пожелала сесть отдельно от всех, только своим семейством, в гостиной, туда я и приказала подать им чай.

Она умолкла.

— И что потом? — спросил Мурин.

Госпожа Кокорина задумчиво покачала головой.

— А вот и не знаю, сударь. Почти все забыла. Видно, очень уж мне хотелось изгладить этот случай из своей памяти. Одни обрывки остались. Помню, вошли мужики. Подняли тело, понесли. Только тогда дочь ее, Татьяна Борисовна, вскрикнула: «Маменька! Маменька!»

А так, все они стояли столбом. Все до единого. И Аркадий Борисович, и Татьяна Борисовна, и Елена Карловна, и Поленька. Стояли и смотрели.

Мурин живо представил это себе: живые над мертвым телом. Какие чувства их обуревали?

Вопрос госпожи Кокориной застал его врасплох:

— Говорят, сударь, вы присматриваетесь к имению Юхновых?

— Я?

Мурин вспомнил пророчество доктора Фока: и суток не пройдет, как все в Энске будут знать о вас все.

Оно исполнялось на глазах.