Два брата из Читы, 25-летний Иван и 23-летний Семен Павловы, на протяжении 10 лет снимали видео, где они из года в год исполняют песню «Дождь» группы «ДДТ». За день ролик собрал три миллиона просмотров. Многие пишут, что были тронуты до слез.

О том, как братьям пришла идея такого ролика и какие у них планы на будущее, можно узнать в этой статье.

По моим оценкам, «Звери» могли получить 3,5–4 миллиона за отмененный концерт — неплохо за то, что ты даже с дивана не встал.

Исчерпывающий, по-моему, ответ на взволновавший многих (и меня в том числе) вопрос о том, почему же Рома Зверь поехал в Донбасс и стал сторонником СВО. Диапазон версий от «его заставили» до «его купили» исключает добровольное участие во всем этом самого Зверя. Мы словно продолжаем пытаться убедить себя, что он не такой. А вдруг всё проще? Вдруг всё-таки такой? Авторку этого текста, конечно, можно заподозрить в предвзятости и «сведении личных счетов», но лично я выношу из него одну грустную, но верную мысль — мы вообще не знаем, каковы они на самом деле, а они не обязаны быть теми, за кого мы их принимаем.

Счастливая семья смотрит на закатное солнышко глубоко довоенного года и еще не знает, что через пятнадцать лет этот взгляд кто-то сочтет преступным.

https://www.moscowtimes.ru/2023/09/01/zapiski-otmenennogo-a105686

Герои советских фильмов исполнили «Третье сентября» к 30-летию песни
https://www.intermedia.ru/news/380699

Сегодня день рождения у дорогой моей подруги Оли, известной как «Несравненная Андрианкина», а значит, позавчера (вроде бы — не помню точную дату, не записывал тогда) исполнилось 20 лет с того самого дня, как я впервые ступил на московскую землю. Благодаря Ольге, уехавшей в январе 2003-го в Москву, и ступил. Раньше у меня не было повода поехать, и вообще мнилось, что Москва-то — «где-то там, далеко-далеко», как пелось в известной песне. Да я в принципе в свои 19 не бывал еще ни в каком другом городе, а тут сразу «город из телевизора». Как я влюбился в Москву тогда, так и люблю до сих пор. И Андрианкину, с которой мы познакомились, когда она, еще не Андрианкина, также поступила на филфак, чтобы через год-полтора отчислиться, тоже ужасно люблю.

С днем рождения, Несравненная, и спасибо тебе за мою Москву. На фото мы в Новосибирске, тоже 20 лет назад, только в мае — я поехал потом в «Рок-Сити» на прессуху и концерт «Несчастного случая».

«Я называю убитого “мужиком”, а не мужчиной или человеком, и пишу нарочно грубо, потому что грубостью могу заслониться от страха. “Человека убили” звучит страшнее и реальнее, чем “мужика кокнули”». В середине лета, кажущегося «последним летом детства», в подмосковном дачном поселке кокнули мужика, и Марта с друзьями, не надеясь на полицию, решают найти убийцу самостоятельно. Сперва кажется, да, что это наш ответ Нэнси Дрю, однако детективная линия в книге «Марта и полтора убийства» — не главная. Главнее — подростковые переживания из-за бурных летних романов, родительских проблем, дачной бездомной собаки, такие смешные, но и ужасно серьезные. После выхода в 2017 году правда отличной книги «Правило 69 для толстой чайки» обозревательница «Афиши» Дарья Варденбург ушла в головой в литературу для детей и подростков. (Тут напрашивается параллель с обозревательницей «Афиши» Юлией Яковлевой и ее детективами, но я удержусь.) Это вторая книга про Марту — первая («Марта с черепами») неплохая, но «Полтора убийства» круче.

— Эй, а что там полиция делает? — говорит Максим и показывает туда, где ниже по течению река заросла камышами.

Там на берегу белеет автомобиль, и рядом копошатся какие-то люди — издалека не разглядеть.

— Пойдем? — предлагает Амадей.

Мы идем, подходим все ближе, нам уже видно, что один из людей — Марат Маратович, другой — Спиридонов, и с ними еще пьяница Чуров и пенсионер Каспарян. Они собрались вокруг чего-то, что лежит на траве и что мы увидеть пока не можем.

— Ой, мамочки, — ахает Варвара и замедляет шаг.

Мы еще ничего не видим и не знаем, но нам в эту минуту становится страшно. Уйти прочь невозможно — раз уж мы здесь, надо выяснить все до конца. Мы подходим, сбившись в кучу. Ника вцепилась в Тишу, Варвара в Амадея, Карабас в Илону. Я иду впритирку к Максиму, и его рука то и дело задевает мою руку.

— Ох ты ж, — выдыхает Амадей, который первый понимает, на что смотрят полицейские, Чуров и Каспарян.

На траве лежит мертвец, и Спиридонов его фотографирует на свой телефон.

— Вы что здесь забыли? — гаркает на нас Спиридонов.

Мы стоим как вкопанные и смотрим на мертвеца. Это мужчина, высокий, с круглым животом, коротко стриженый, в майке, шортах и сандалиях. Одежда на нем мокрая, лицо опухшее. Я понимаю, что его вынули из воды. Запястья и лодыжки у него замотаны канцелярским скотчем. Мне становится нехорошо, сердце прыгает в горле. Несколько секунд я со страхом вглядываюсь в опухшее лицо, ожидая, что это окажется кто-то знакомый, но не могу его узнать. Возле воды на берегу лежит надувная лодка Каспаряна, в ней удочки. Я догадываюсь, что это Каспарян, наверное, наткнулся на него в камышах, когда рыбачил. Что здесь делает пьяница Чуров, непонятно.

— Кыш отсюда, — гонит нас Спиридонов.

— Погоди, пусть останутся, — возражает Марат Маратович. — Вы его знаете? Видели?

Мы дружно говорим «нет».

— Никого подозрительного вчера-позавчера не встречали?

Молчим, вспоминая, потом опять говорим «нет». Марат Маратович вздыхает и, уперев руки в бока, глядит на нас испытующе.

— Вы же сейчас не врете тут мне?

Застигнутые прямым вопросом врасплох, мы сперва молчим и таращим глаза, а потом решительно мотаем головами — нет, сейчас не врем.

— Ладно, идите, — машет рукой Марат Маратович. — Потом поговорим.

Мы медленно разворачиваемся и начинаем удаляться. То и дело кто-нибудь из нас оглядывается, и тогда оглядываются все остальные. Когда мы отходим на безопасное расстояние, Тиша издалека снимает полицейских, Каспаряна и Чурова, стоящих над мертвецом. Амадей предлагает попробовать продать новость какому-нибудь каналу, Тиша соглашается, и они вместе шушукаются, склонившись над экраном.

— Ох, мамочки, — снова повторяет Варвара. — Вы скотч видели? Его же убили.

Когда она это говорит, я впервые ясно понимаю, что человека и в самом деле убили. Если бы просто мертвец, утонувший из-за несчастного случая, или даже самоубийца, — это страшно, очень страшно, но не так страшно, как убитый. Значит, есть убийца. Кто-то захотел его убить, все продумал, взял скотч, связал ему руки и ноги и сбросил в реку. У меня еще остается надежда, что убили его не здесь, не у нас, а где-нибудь выше по течению. На шоссе, в райцентре, в Глубоком — где угодно, только не у нас.

1893 год. Потомок основателя Свободных Штатов Америки Дэвид Бингем по просьбе деда соглашается в Нью-Йорке на договорной брак с Чарльзом Гриффитом, но влюбляется в Эдварда Бишопа, а того, похоже, интересуют только его деньги.

1993 год. Потомок гавайского короля Дэвид Бингем, сбежав от бабушки в Нью-Йорк, встречается с боссом Чарльзом Гриффитом, скрывая свое происхождение и историю отца, сошедшего с ума на почве поиска национальной идентичности вместе с другом-бунтарем Эдвардом Бишопом.

2093 год. Внучка эпидемиолога Чарли Гриффит с ментальными отклонениями (из-за лекарств, которые на ней испытывал дед), живущая в Нью-Йорке с мужем Эдвардом Бишопом, встречает Дэвида Бингема, обещающего вывезти ее из Америки, ставшей после пандемий тоталитарным государством.

«До самого рая» — не одна книга, а три, каждая последующая круче предыдущей. Майкл Каннингем и «Облачный атлас» в одной лодке. Янагихару ругают содержательно и по делу (вот большой и хороший текст), но — это всегда полезный и интересный читательский опыт.

Дорогой П., привет.

11 октября 2055 г.

Сегодня утром я участвовал в первой встрече МГРЗБ. Что такое МГРЗБ? Как хорошо, что ты спросил. Это Межведомственная группа реагирования на заразные болезни. МГРЗБ. В таком виде название напоминает то ли некое викторианское приспособление, которое заменяет женские половые органы, то ли логово злодея из фантастического романа. Произносится “мэ- (не “эм”) гэ-рэ- (не “эр”) зэ-бэ”; не знаю, стало ли так легче; судя по всему, это лучшее сокращение, которое смогла родить комиссия государственных чиновников. (Без обид.)

Цель ее в том, чтобы сформулировать (ну, переформулировать) методы глобальной, междисциплинарной реакции на то, что нас всех ожидает, собрав группу из эпидемиологов, инфекционистов, экономистов, разных чиновников из Федерального резерва, а также ведомств, занимающихся транспортом, образованием, юстицией, здравоохранением и безопасностью, информацией и иммиграцией, представителей всех крупных фармацевтических компаний и двух психологов, которые специализируются на депрессивных состояниях и суицидальных настроениях, — одного взрослого, одного детского.

Я полагаю, что ты как минимум участвуешь в аналогичных групповых встречах там у вас. Полагаю также, что ваши заседания лучше организованы и проходят спокойнее, осмысленнее и без такой ругани, как здесь. К концу заседания у нас был список того, что мы согласились не делать (все равно большая часть этих предложений по нынешней Конституции незаконна), а также список действий, последствия которых мы должны обдумать, исходя из своих профессиональных компетенций. Предполагается, что все страны, входящие в совет, попытаются прийти к общему соглашению.

Я опять-таки не знаю, как обстоят дела в вашей группе, но у нас самые бурные споры касались изоляционных лагерей, которые мы все молчаливо постановили называть “карантинными лагерями”, хотя это явное передергивание. Я предполагал, что разрыв будет идеологическим, но, к моему удивлению, вышло иначе: собственно, все участники хоть с какой-то научной подготовкой их рекомендовали — даже психологи, пусть неохотно, а все не ученые были против. Но, в отличие от 50-го, сейчас я не вижу вообще никакой возможности без этого обойтись. Если предсказательные модели верны, болезнь будет намного более патогенной и заразной, будет распространяться быстрее и окажется летальнее, чем предыдущая; наша единственная надежда — это массовая эвакуация. Один из эпидемиологов даже предложил заранее эвакуировать людей в группе риска, но все остальные согласились, что это вызовет слишком бурную реакцию. “Нельзя это политизировать”, — заявил один чиновник из Министерства юстиции, и это было такое идиотское замечание — одновременно по-дурацки очевидное и такое, которое и обсуждать-то невозможно, — что его просто все проигнорировали.

Встреча завершилась дискуссией о закрытии границ: когда? Слишком рано — и начнется паника. Слишком поздно — и смысла уже не будет. Я предполагаю, что объявят к концу ноября, не позже.

Ну и уж раз мы об этом: учитывая то, что мы оба знаем, я боюсь, приезжать к вам с Оливье сейчас было бы безответственно. Я говорю об этом с тяжелым сердцем. Дэвид очень этого ждал. Натаниэль очень этого ждал. И я очень этого ждал, больше всех. Мы так давно не виделись, я страшно скучаю. Я знаю, что, наверное, больше никому не мог бы это сказать, но я не готов к еще одной пандемии. Понятно, что выбора тут нет. Один из эпидемиологов сегодня сказал: “Это дает нам шанс сделать все правильно”. Он имел в виду, что можно постараться сделать лучше, чем в 50-м: мы лучше подготовлены, больше связаны друг с другом, более реалистично настроены, меньше напуганы. Но мы ведь и устали тоже. Проблема второй попытки: зная, что ты можешь исправить, ты одновременно знаешь, на что повлиять не получится, — я никогда не тосковал по неведению так, как тоскую сейчас.

Надеюсь, что ты в порядке. Я беспокоюсь о тебе. Оливье тебе как-нибудь дал понять, когда он собирается вернуться?

С любовью,
Я

Богатая Мэдисон и бедная Лилиан учились в элитном пансионе для девочек, пока одну не отчислили за кокаин: папа первой заплатил маме второй, чтобы та взяла вину на себя. Много лет спустя Лилиан соглашается стать гувернанткой для детей от первого брака мужа Мэдисон, метящего в президенты сенатора. С близнецами, правда, есть проблема — когда волнуются или боятся, самовоспламеняются и горят. Забившей на себя Лилиан, чья жизнь пошла под откос после отчисления, приходится узнавать, что значит брать ответственность за других людей. Чтобы доказать самой себе и всему миру, что она еще на что-то способна. «Ничего интересного» Кевина Уилсона не объясняет странность с горящими детьми примерно никак: ну горят дети и горят, ничего интересного. Метафора, конечно, очевидная, но хорошо, что книга не цепляется за одну удачную находку и не только ею держит внимание читателей. В этом смысле роман больше похож на инди-драму с «Сандэнса» (его экранизацию легко представлять; очень хочется ее увидеть), а не на сай-фай с «Нетфликса».

Бесси и Роланд задымились, их дешевая одежда начала тлеть.

— О-о! — протянула Мэдисон, но все так и остались стоять, ничего не делая, а пламя, разгоравшееся в близнецах, полыхало все сильнее. Казалось, огонь был у них внутри — дети, сотворенные из пламени. И я знала, что, если не попытаться это прекратить, будет хуже. Мэдисон и Джаспер были в шоке, а Карл думал только о том, чтобы не дать боссу обжечься.

Я стянула с себя платье и обернула им руки, чтобы осторожно опустить детей на землю, помочь им присесть.

— Эй, Бесси! Успокойся, хорошо?

Она застыла как статуя, и Роланд тоже, но по ним все так же бегали желто-красные языки пламени — такие рисуют дети, когда у них мало цветных фломастеров.

— Можете это остановить? — спросила я почти шепотом, но они не слушали. Тогда я начала тушить огонь платьем. Я похлопывала детей по рукам, по спине, по маленьким головкам: хлоп-хлоп-хлоп — и шептала не переставая: «Все хорошо, все хорошо».

Я чувствовала жар, но не прекращала тушить, осторожно похлопывая, и огонь погас. Бесси и Роланд одновременно резко, глубоко вдохнули, а затем выдохнули, внезапно осоловев, как будто все это время не дышали. Я прижала их к себе, и они как будто обмякли. Карл наконец подбежал, поднял их на руки и посадил обратно в машину, аккуратно закрыв дверь.

Я неуверенно поднялась с колен. Мелькнула мысль, что я стою в трусах и лифчике, но либо все были чрезвычайно вежливы, либо это никого не волновало, потому что мы только что смотрели, как горят огненные дети. Мы с Карлом уже это видели и знали, что все не понарошку, и оправились быстрее, чем Робертсы.

— Господи, — сказала Мэдисон и обняла Джаспера, как будто только сейчас поверила ему и извинялась за свои сомнения.

— Сэр, — произнес Карл, — вы попытались, и я без­мерно вас за это уважаю, но пришла пора подумать о реальных решениях проблемы. У меня есть несколько предложений.

— Что? — непонимающе сказала я. — Они случайно. Они просто не понимают, что происходит.

— Они загорелись, — проговорила Мэдисон.

— Прости меня, — сказал Джаспер. — Не знаю, на что я рассчитывал.

— Сэр? — повторил Карл, ожидая команды и потряхивая ключами от микроавтобуса.

— Нечестно так поступать, — вмешалась я. — Вы должны дать им шанс. Я могу помочь им. Я уже начинаю понимать, как с этим справиться.

— Лилиан, прошу тебя, — сказал Карл.

— Нет, она права, — наконец опомнилась Мэдисон. — Джаспер, она права. Мы должны дать им время привыкнуть, освоиться.

— Я не хочу, чтобы что-то случилось с тобой или с Тимоти, — произнес сенатор, а потом, как будто только что вспомнив о близнецах, добавил: — Или с детьми!

— Но вы же уже подготовили им барак — извиняюсь, гостевой дом. Так ведь? Вы уже выделили им место. Я могу помочь.

— Сэр, у нее нет никакой подготовки...

— Я умею делать искусственное дыхание, Карл, ясно? И оказывать первую помощь.

— Они останутся здесь, — наконец сказал Джаспер. — Они остаются. Это мои дети. Мой сын и моя дочь.

— Конечно, — прошептала Мэдисон, потирая ему спину. — Семейные ценности. Ответственность. Лучшее будущее для наших детей.

Она говорила так, как будто читала с транспарантов вдоль дороги. Или сочиняла слоганы для выборов.

— Они остаются, Карл, — решительно повторил Джаспер.

— Да, сэр, — ответил Карл очень спокойно, направился к машине и распахнул двери.

Я подбежала, чуть ли не отпихнув его. Дети сидели внутри, и глаза у них закрывались, как будто близнецы напились.

— Опять мы испортили тебе одежду, — пробормотал Роланд.

— Плевать. Мне вообще плевать, — ответила я.

— Мы тебя слышали, — сказала Бесси. — Мы всех слышали.

— Ага. — Я уже не очень помнила, что именно мы говорили.

— Мы остаемся? — спросила Бесси, и мне показалось, что она очень хочет услышать «да».

— Да, — ответила я.

— А ты остаешься с нами, да? — не унималась она.

— Да. Остаюсь, — пообещала я.

— Так... мы дома? — спросил Роланд чертовски потерянно. Дети смотрели на меня большими глазами.

— Мы дома, — сказала я.

Я знала, что это не мой дом. И не их дом. Но мы украдем его. У нас целое лето впереди, чтобы сделать этот дом нашим. Кто нас остановит? Господи, с нами был огонь.