Студия A24 и её лого, стилизованные под разные истории и киновселенные

21 июня 2021 года «Боинг-787», выполнявший рейс из Парижа в Нью-Йорк, запросил у аэропорта Кеннеди разрешение на посадку, предупредив о повреждениях из-за внезапной встречи с грозовым облаком, и вдруг получил приказ проследовать на базу ВВС США в компании двух истребителей. Всё дело в том, что такой же самолет с теми же пассажирами, пилотами и бортпроводниками уже прилетел в Нью-Йорк — за 106 дней до этого.

Любителей сай-фая про самолеты («Лангольеры», «В ночь», «Лост» и т.д.) может разочаровать теория о баге в программе симуляции, на которой сошлись ученые, пытаясь объяснить возникновение второго рейса AF006. Но в «Аномалии» не причина важна, а последствия: на Земле живет 241 пара генетически одинаковых людей (два человека с мартовского рейса умерли, и одна пассажирка родила, а ее версия с июньского рейса — еще нет), и им надо понять, как быть дальше.

Архитектор, писатель, музыкант, актриса, юристка, киллер — герои воспользуются «вторым шансом» по-разному, и их выбор впечатлит сильнее раздвоения самолетов.

Рядом с гигантскими раздвижными воротами ангара виднеются три крошечных силуэта. По выправке женщины в неудачном суррогате костюма от Шанель и одного из мужчин в темном костюме в стиле Men in Black нетрудно догадаться, что они из спецслужб. Третий человек менее типичен: у него длинные и довольно сальные волосы, на нос сползают круглые очки в стальной оправе, дырявая футболка гласит I ♥️ zero, one, and Fibonacci. Еще от него пахнет потом немножко и пивом — гораздо сильнее.

Хоть Эдриан Миллер и выпил две бутылки воды, голова у него все равно идет кругом. Стоило ему вылезти из полицейского автомобиля, как к нему подошли два агента и представились, но Миллер тут же забыл их фамилии. Он вяло протянул им руку, даже не пытаясь изобразить энтузиазм.

Офицер неохотно пожал ее кончиками пальцев, словно склизкий плавник слегка протухшей илистой рыбы.

— Должен признаться, профессор Миллер, я не думал, что вы так… так молоды.

Девушке из ФБР должно быть лет тридцать с небольшим, прикидывает про себя математик. Ей же поначалу кажется, что он чем-то похож на Джона Кьюсака, только такого апатичного Джона Кьюсака для бедных, но потом она спохватывается: нет, увы. И все же говорит со смесью удивления и уважения:

— Мы выучили ваш отчет наизусть, профессор Миллер. Замечательная работа. Мы очень рассчитываем, что ваш опыт нам поможет. Полагаю, вы с доктором Брустер-Ван уже сталкивались с протоколом 42.

Эдриан Миллер пробормотал невнятное “нет”. У него так давно не было вестей от Тины Ван, что он даже не знал, что Брустер столь прочно вошел в ее жизнь, и нет, он никогда не имел дела с протоколом 42. Насколько ему известно, пока что ни одно из событий, предусмотренных протоколами “с ограниченной вероятностью”, не нарушило воздушное движение: ни высадка инопланетян, входящая в три из них, в каждом из которых они прописали по дюжине вариантов, включая Годзиллу — специально для Тины, ни воздушно-десантное вторжение зомби и прочих вампиров, ни вспышка эпидемии, описанные в пяти других; что касается зловредного искусственного интеллекта, берущего под контроль воздушный трафик — независимо от того, действует ли он автономно — смотрим протокол 29 — или дистанционно управляется иностранной державой — протокол 30, то и он до сих пор никак себя не проявил, хотя этот вариант становится как раз все более правдоподобным.

Но вот протокол 42… Невозможно столкнуться с необходимостью применения протокола 42. Миллер отпил воды и бросился головой в омут:

— Знаете… Простите, я забыл ваши фамилии.

— Старший агент Глория Лопес. А это мой коллега из ЦРУ Маркус Кокс.

— Так вот, старший агент Глория Лопес, если честно, протокол 42… как бы это сказать…

Эдриан Миллер снова попил воды, но все равно не смог выдавить из себя ни слова. Как, интересно, им признаться, что это просто дурацкая шутка пары ботанов и она уже обошлась налогоплательщикам в полмиллиона долларов, даже если принимать во внимание только тот факт, что вот уже двадцать лет государство отстегивает бабло этим проказникам лишь за то, что они всегда носят при себе бронированные мобильники, хотя, по идее, они никогда не должны были зазвонить. Он взглянул на “боинг”, толстую алюминиевую сигару, освещенную освещенную мощными прожекторами.

— А вы, случайно, не знаете, что мы здесь делаем? Что такого особенного в этом самолете? Не считая побитого градом лобового стекла и расквашенного носа.

— Обтекателя, — поправил его агент. — Нос самолета. Это называется обтекатель.

Молодая женщина перебила их:

— Нам мало что известно, профессор Миллер. Вертолет профессора Брустер-Ван на подходе. Видите черную точку вон там, на севере?

— Кстати, распишитесь тут внизу, профессор Миллер. — Агент Кокс достал бланк из конверта. — Это подписка о неразглашении. Вся информация, которая с этого момента будет вам предоставлена, засекречена. Если вы откажетесь поставить свою подпись, то предстанете перед военным трибуналом за действия, направленные на подрыв национальной безопасности. А если, подписав, нарушите, то согласно Кодексу США, раздел 18, параграф 79, это будет рассматриваться как госизмена. Благодарю за содействие.

«Буржуйских плясок» Александра Малинина не ждал никто. Песенки Петра Лещенко и Леонида Утесова в кислотных техно-аранжировках — идея сама по себе так себе. «Альбом следует рассматривать как большой прикол и не воспринимать всерьез, иначе в голову полезут опасные мысли о совместимости русского ретро и иноземной рейв-культуры, и всё закончится угрюмыми рассуждениями о профанации и дурновкусии», — писал про «хаус-экзерсисы» Малинина рецензент газеты «Живой звук». Тем более неожиданно было услышать такое от заслуженного артиста РСФСР, всем известного благодаря романсам про поручика Голицына, хозяйку корчмы и всех-всех-всех. «Я убиваю двух зайцев, — заявлял сам заслуженный артист, — возрождаю тот забытый пласт нашей русской культуры, а именно 20-е и 30-е годы, возвращая нашей молодежи эти вещи, и в то же время пробуждаю ностальгические чувства у людей более старшего возраста». Уверенность, что «наша молодежь», стоит упаковать ей всё в рейв-обёртку, сразу начнет «плясать без передыха» в ночных клубах под «Мою Марусечку», немножко отдает эйджизмом. С другой стороны, 1996 год, «Старыми песнями о главном» уже задан тренд на ретро, и многие наверняка впервые услышали песню «У самовара я и моя Маша» именно от Малинина. По крайней мере, 12-летнему мне, купившему кассету «Буржуйские пляски», «тот забытый пласт» действительно открыл этот «самый удивительный эксперимент в истории русской попсы». Фанатом Малинина я не был, но кажущиеся дичью эксперименты любил всегда.

«Однажды в Голливуде», «первый роман Квентина Тарантино» — это не новеллизация одноименного фильма, а самостоятельное произведение. Герои те же, да, да только в книге иначе расставлены акценты: главный герой — сам кинематограф. Ключевая для кино сцена «Рик и Клифф против “Семьи” Мэнсона» остается за кадром и во флешфорварде (опять нелинейный нарратив) упоминается вскользь как уже случившееся: события происходят за полгода до. Романная форма позволяет раскрыть внутренний мир героев, о каждом мы узнаём больше, чем знали из кино. Клифф Бут обожал смотреть иностранные фильмы с английскими субтитрами («Чувствовал себя умнее. Ему нравилось расширять кругозор»), а у Рика Далтона было недиагностированное биполярное аффективное расстройство, плохо изученная в то время болезнь, и «единственным способом самолечения служил алкоголь». Шэрон Тейт, Чарли Мэнсон, Брюс Ли, Роман Полански — все живые и харАктерные, и легко позабыть, что это альтернативная история. В которой Тарантино находит место и самому себе, причем дважды.

Выстрелив в жену гарпуном, Клифф сразу понял, что это была плохая идея.

Гарпун вонзился чуть ниже пупка и рассек ее надвое, и обе половины с брызгами грохнулись на палубу. Клифф презирал ее много лет, но, увидев рассеченное надвое тело, две лежащие на палубе половины, он ощутил, как годы неприязни и презрения испарились в долю секунды. Он кинулся к ней и обнял, пытаясь вновь соединить верхнюю часть туловища с нижней, исступленно и от всего сердца повторяя слова сожаления и раскаяния.

Так он ее держал и не давал умереть на протяжении семи часов. Не рисковал оставлять ее ни на минуту, чтобы вызвать береговую охрану, из страха, что она распадется. Если бы не тот факт, что стрелял-то он сам, такую самоотверженность можно было бы счесть героической.

На забрызганной кровью палубе лодки, которую он назвал в честь жены («Яхта Билли»), в лезущих из Билли Бут кишках, крови и органах он и она семь часов проговорили на краю смерти о том, о чем не могли говорить при жизни. Он не давал ей умолкнуть, чтобы она не зацикливалась на тяжести ситуации.

<…> Когда катер береговой охраны наконец прибыл — где-то на шестом часу их беседы, — муж и жена уже не общались, а сюсюкались, как безнадежно влюбленные четырнадцатилетние подростки в летнем лагере. Оба пытались переиграть друг друга, вспоминая мельчайшие детали своей первой встречи и первого свидания. Пока лодка береговой охраны буксировала яхту в порт, Клифф продолжал держать две половины Билли вместе. На протяжении всего пути убеждая ее, что все будет хорошо.

Клифф так старался убедить в этом Билли, что после шести часов постоянного повторения реплик и сам в них поверил. Поэтому прагматичный Клифф Бут был, как ни удивительно, очень удивлен, когда сотрудники береговой охраны в ожидании скорой попытались перенести Билли с палубы на причал… и она развалилась на части.

Что ж.

<…> И как же так вышло, что убийство сошло Клиффу с рук? Да легко. Его версия событий звучала правдоподобно, и некому было ее опровергнуть. Клифф очень сожалел о случившемся. Но как бы сильно он ни раскаивался, он не думал о том, чтобы принять наказание.

В конце концов, Клифф всегда был человеком практичным: что сделано, то сделано. К случившемуся он относился очень серьезно, но в то же время мыслил с холодной головой. Клифф не хотел сесть на двадцать лет: он и сам мог с лихвой наказать себя за безрассудный проступок. В конце концов, он ведь не то чтобы прям преступник. И не то чтобы прям планировал убийство. Это вышло практически случайно, как он и утверждал. Когда его палец надавил на спусковой крючок, было ли это сознательное решение?

Не совсем.

Во-первых, это был очень чувствительный крючок. Во-вторых, это был скорее инстинкт, чем решение. В-третьих, нажал ли он на крючок — или скорее дернулся палец? В-четвертых, вряд ли кто-то будет скучать по Билли Бут. Она была той еще пиздой. Заслуживала ли она быть растерзанной надвое? Может, и нет. Но вряд ли будет таким уж преувеличением сказать, что без нее сладкая жизнь на земле по-прежнему продолжается. Серьезно, ее оплакивала только сестра Натали, да и та — пизда похлеще самой Билли. Да и оплакивала не то чтобы очень уж долго. Клифф взвалил на себя бремя вины и раскаяния и поклялся стать лучше. Что еще нужно обществу? Бессчетное число американских солдат, которых он спас, убивая япошек, явно стоило жизни одной Билли Бут.

Расследовавшие дело правоохранители ничего не знали о склонности Бута к насилию, в отличие от сообщества голливудских каскадеров. Поэтому версия Клиффа о неосторожном обращении со снаряжением для дайвинга звучала очень правдоподобно.

Кроме того, не так-то просто доказать, что именно произошло между двумя людьми на яхте в открытом океане. Полиции нужно было доказать, что все произошло не так, как описал Клифф. Поскольку опровергнуть его версию никак не могли, смерть Билли Бут официально признали несчастным случаем.

И впредь, на какую бы голливудскую площадку ни ступал Клифф, везде он оказывался тем самым печально известным человеком. Потому что, куда бы он ни ступал, он был единственным на площадке, о ком все знали, что ему с рук сошло убийство.

Любопытный неологизм у русского «Форбса»: оказывается, у нас после «лихих девяностых» нестабильные нулевые были, надо же.

Разобравшись с лучшими районами Москвы, «Афиша-Daily» выбрала «10 худших». Задаваться вопросом «Что с ними не так?» почему-то не стали. Первый материал, скорее всего, был нативкой Яндекс.Недвижимости, а у этого «антирейтинга» сомнительная механика, но почитать про любимый город левой половины карты, как бы то ни было, всегда интересно.

В 90-е был драйв, особый химический состав. Это же все делалось одногодками: я, Федор Бондарчук, Тигран Кеосаян — за нами не появилось никого, сопоставимого по уровню выброса энергии. У нас ощущение свободы совпало с ощущением молодости и всесилия. Это видно в клипах, мы горели, мы себя тратили.

https://www.colta.ru/articles/90s/3166-oschuschenie-svobody-sovpalo-s-oschuscheniem-molodosti-i-vsesiliya

Нагуглил в контексте клипмейкеров. Этому интервью 10 лет, Хлебородов год назад умер. У Тиграна Кеосаяна сейчас такой уровень выброса такой энергии, что рядом лучше не стоять, но человек когда-то снял «Скрипку-лису» и «Посмотри в глаза» (вместе с Бондарчуком, которого называют обычно единственным режиссером этого видео), а это ж великие клипы.

Деполитизированные идеи наподобие мастер-планов, велодвижения или зеленого движения легче кооптировать, потому что они не сопротивляются. Аналитический аппарат их авторов не включает в себя отношение к власти, они замечают происходящее только когда становится уже поздно.

https://syg.ma/@collective-action/avtoritarnyy-urbanizm-v-rossii

Хорошая статья о том, как (и нафига) власти присвоили себе урбанистику.

Чебоксарско-московскую инди-группу «Обстоятельства» любит Настя, а я, послушав пару каких-то песен, не впечатлился и просто запомнил, что эти ребята есть. Видимо, те песни были просто не мои, а вот когда Яндекс.Музыка подбросила «Нас нет» — меня зацепило сразу. Что «поп-музыку с человеческим лицом» нужно искать среди инди-групп, я понял давно, и «Утраты» в этом плане кажутся мне идеальным поп-альбомом. С потенциальными радиохитами («Женщина плачет», «Детство», «Один удар», «Бесы») и здоровскими экспериментами с аранжировками («Какие-то треки пишутся моментально, в течение нескольких недель, а «Карусель», например, собиралась месяцами, если не годами — преображалась, трансформировалась, постепенно набирая красоту и стиль»). Лайвы «Обстоятельств» (я послушал их в «Антропологии»; Дибров снова ее делает, оказывается) при этом мне не очень, не знаю даже, хочу ли я на их концерт. Другие записи тоже так не цепляют, разве что «Ледокол», а «Утраты» слушаю на репите и ужасно доволен. Фанат альбома, а не группы, короче.

Бывший муж Эвелин, забрав у нее новорожденного ребенка, бросил ее умирать. Но она выжила и уже 16 лет живет в Элизиуме, шелтере для сверхъестественных существ, магия которого не дает ей уезжать от него слишком далеко. (В барчик на работу — можно, он в пределах пяти миль.) Необычная, но все же рутинная жизнь Эвелин летит под откос, когда она узнаёт, что Адам и их дочка, возможно, не погибли, что у каждого Кошмара есть свой Сон и что она неслучайно попала в Элизиум — ей суждено сыграть важную роль в грядущей войне.

Книжка лежала на полке с ноября, чтобы я открыл ее майской ночью, мучаясь от бессонницы, и дочитал к следующему вечеру. «Элизиум» Норы Сакавич на ее же трилогию «Всё ради игры» похож разве что живыми диалогами, но вообще это фэнтези — современное, внятное и нескучное. Призраки, вампиры, русалки, драконьи феи (!), сирены, оборотни — набором интересных фантастических тварей эта книга напоминает «Говорящий сверток» и «Лабиринт». Чтоб вы понимали: для фэнтези у меня — это лучший комплимент из возможных.

Я вздрагиваю, услышав цоканье когтей по дереву, но затем чувствую знакомый запах и изумленно открываю глаза. Отозвавшись на мою боль, Фалькор вошел в дом. Теперь он стоит надо мной и скалится куда-то в пустоту, разрываясь между потребностью меня защитить и четким пониманием того, насколько сильно Хранители превосходят его по статусу. Я глажу его каменный бок и рассматриваю замысловатый узор его полупрозрачных крыльев, ожидая, когда боль наконец отхлынет.

На ноги подняться я уже не могу, но ползти еще способна. Перед собой, слегка кряхтя, я толкаю Бетти, и в конце концов мы добираемся до Каспер. Та, явно очень встревоженная, указывает мне, где люк, и дрожащей рукой я провожу вдоль его края. Затем наконец нащупываю нужную половицу. Люк слегка приподнимается, и теперь я могу поддеть его пальцами. Фалькор обнюхивает люк и приподнимает его еще выше. Затем шумно фыркает и говорит:

— Мы считать, она идет не туда.

— Тихо, — говорю я, но, конечно, уже поздно.

Очередной удар магии Хранителей омывает мой мозг кислотой. Я кричу так громко, что чувствую привкус крови во рту. Вокруг лишь шум, невыносимый жар и тени, а потом — смутное чувство падения. Колдовство рассеивается за долю секунды до того, как я падаю на холодный каменный пол. Бетти грохается сверху, вышибая из меня дух.

Каспер садится на корточки рядом, и я чувствую щекой холод ее рук. Сквозь Каспер я вижу Фалькора. Он сжимает в пасти локоть Бетти, но выпускает его, заметив мой взгляд.

— Ты меня спас, — говорю я, но так невнятно, что даже не знаю, поймет ли он меня.

— Она наше сокровище, — говорит Фалькор.

Я смеюсь, но смех больше походит на всхлипы.

— А ты начинаешь мне нравиться.

Фалькор вцепляется в штанину Бетти и тащит ее вниз по лестнице. Каспер ждет, пока я сяду, затем отходит с дороги и первой идет вниз, источая тусклое свечение. Я пытаюсь встать, решаю, что рисковать не стоит, и просто съезжаю с лестницы. Убедившись, что угрозы нет, Фалькор ковыляет к столу в центре комнаты. Ему приходится встать на задние лапы, чтобы как следует разглядеть спящего Роза, и он рычит то ли от удивления, то ли от тревоги.

— О да, все начинаться снова, начинаться снова или не кончаться никогда.

Я опираюсь на стену, чтобы встать, и хромаю к нему.

— Ты его знаешь?

— Мы знать о нем, — отвечает Фалькор. — Всем известно возлюбленное чадо богов.

— Кто он?

Фалькор влажно щелкает челюстями, будто размышляя, как много стоит мне рассказывать. Я уже решаю, что объяснения придется выуживать из него насильно, но в конце концов Фалькор запрокидывает голову под неестественным углом и смотрит на меня. Вероятно, он понимает, что подписал себе смертный приговор, когда помог мне, а значит, если теперь он снова мне поможет, то в итоге и самому себе окажет услугу.

— Он Сульфур.

— Нет, — возражаю я. — Сульфур ушел. Ты же сам видел, как Бетти зашвырнула его в портал.

— Люди ничего не знать, — заявляет Фалькор и снова опускается на четвереньки, уже не глядя на Роза. — Сон пришел вернуть утраченное, похищенное много лет назад. Свою вторую половину, свою ответственность, свою незаменимую ценность. Своего Кошмара. Но уже поздно, о да, слишком поздно. Сон ушел, а Кошмар все спит. Не стоило ей сюда приходить. За это они ее не простить.

— Что-то этот Кошмар слишком молодо выглядит, чтобы заиметь такой титул, — говорю я, хотя скорее просто тяну время, чтобы перебороть дрожь. Я не хочу, чтобы меня пугало это имя, но оно служит болезненным напоминанием о том, что бóльшая часть всей этой истории мне неизвестна. И я уже начинаю подозревать, что угодила из огня да в полымя. — Мне стоит знать, чем именно он его заслужил?

— Кошмары поступают по своей сути, — заявляет Фалькор.

Услышав это слово во множественном числе, я смотрю на него.

— Так я не ошиблась? Их много?

— Мы не знать, сколько их остаться, — отвечает Фалькор.

— Пока я его не разбудила, есть еще какие-нибудь туманные советы, которыми ты не хочешь со мной поделиться? — спрашиваю я.

Фалькор скалится на меня.

— Глупая человечка, глупая, глупая. Она не может разбудить чужое.

— Мне уже надоело, что люди вокруг твердят, что я могу, а что нет.

Когда обнаружите, что оттягиваете время, не сопротивляйтесь. Прокрастинируйте на 100%. Попробуйте не делать абсолютно ничего в течение пяти минут. Сделайте это работой. У вас ничего не получится, и через эти пять минут вы захотите поработать.

https://reminder.media/post/101-kelly