В 2000 году по всей России стали появляться фигуры мертвых детей и подростков, стоящие то в лесах, то в полях, а то и прямо на улицах городов и сел. Их нельзя сдвинуть с места (на первую «мортальную аномалию» буквально наткнулся комбайнер, сломав молотилку), а попытки навредить им приводят к выбросам соли, делающей почву вокруг бесплодной. Это, впрочем, не мешает фанатикам вбивать им в головы гвозди. Вернувшаяся из эмиграции Даша и ее брат Матвей в 2027 году ездят по своей родной Кубани, после гражданской войны «сданной» КНР, изучая аномалии и записывая рассказы очевидцев. Такое внимание к мертвым детям нравится не всем.

Алексей Поляринов опять написал захватывающий триллер, который сложно, открыв, перестать читать, пока роман не закончится. И опять же, как и в «Рифе», бесят косячки, без которых можно было обойтись — спасибо за точное определение «местами болезненно неопрятная книга» сайту «Горький». В 1996-м Даше то 11, то 9 лет, зато в 2000-м уже 17! А «Кадавры» при этом — как раз о том, как важно помнить.

Вопрос как будто застал гида врасплох, сбил программу, и пару секунд девушка смотрела на Дашу не моргая, словно та сказала что-то на незнакомом языке.

— Туалет, уборная, — осторожно повторила Даша.

— Туалетов как таковых в камерах не было, это же вагон, сами видите, это технически непросто сделать.

— Нет, я имею в виду сейчас. Я хочу в туалет.

— А, да, простите, — спохватилась девушка. — Это вам в первый корпус придется вернуться, там табличка есть, можете у Игоря спросить, он подскажет.

Даша вышла на солнцепек, который после душной бани в вагоне уже не казался таким уж ужасным — тут хотя бы дышать можно. Она огляделась, неужели ее вот так легко отпустили? Вроде музей надзирателей, и оставили без надзора. Шагая по дорожке, обернулась еще раз — никто не идет. Свернула и направилась к кадавру. МА-71 стоял, склонив голову, словно провинился. Еще на подходе она заметила ползающих по его серо-желтому лицу мух. Один из множества необъясненных парадоксов мортальных аномалий: одни стоят годами и совершенно не меняются, лишь покрываются корками соли, другие — как будто медленно гниют и привлекают мух. Этот был из последних, Даша сразу уловила запах мертвечины. Она сделала несколько снимков серо-желтого детского лица и сидящих на нем мух.

— Э! Ты че это делаешь?

Охранник-горгулья, набычившись, быстро шагал к ней прямо через кусты. Даша застыла, как олень в свете фар. Ну вот и все, подумала, сейчас меня и задержат. Какая же ты идиотка, Даша. Она вспомнила камеры наблюдения в музее, и как они поворачивались, когда она переходила из одного зала в другой. Вот что бывает, когда нарушаешь собственные протоколы безопасности.

Охранник надвигался на нее, пер, как бульдозер, казалось, он не собирается сбавлять скорость и сейчас просто врежется, протаранит, собьет ее с ног. Даша внутренне сжалась и приготовилась к удару. Но вдруг — он остановился и сказал что-то, она сперва не поняла, что именно, его тон — тихий, жалобный, извиняющийся — совершенно не вязался с решительным видом.

— Ч-что?

— Я говорю, за это доплатить придется, это не входит в услугу.

— Какую услугу?

— Ну че вы дурочкой прикидываетесь? На билете все написано.

Даша достала билет, повертела в руке. На обратной стороне внизу мелким шрифтом и правда была приписка: «Внимание! Фото с кадавром не входит в стоимость билета. Это отдельная услуга, за информацией обратитесь к сотрудникам музея».

— Я не знала, что это отдельная услуга. На кассе ничего не сказали.

— Ну так а язык вам на што? Во народ, а. Спросить же можно. Это пятьсот рублей стоит.

— В кассе оплатить?

Охранник проводил Дашу до кассы и, увидев, как она оплатила услугу, сразу как будто бы подобрел и расположился к ней. Даже помощь предложил: «хотите, я вас с ним сфотографирую?» Его звали Игорь, он, кажется, вполне осознавал, что похож на горгулью, и говорил поэтому мягко, словно пытался компенсировать свой внешний вид спокойствием речи. Даша спросила, как ему тут работается, и он немного рассказал о себе: раньше, мол, жил с семьей в Ростове, работал в «Россельмаше» инженером на конвейере, отвечал за сборку молотилок для комбайнов. Потом завод «по понятным причинам» закрылся, и они с семьей перебрались в Армавир. Местный лагерь в каком-то смысле стал тут «градообразующим предприятием», почти все мужчины так или иначе работали в лагере или обслуживали его. Платили мало, зато стабильность и пенсия.

— А к кадаврам как относитесь? — спросила Даша.

— Да как к ним относиться-то? Тьфу. — Он выразительно плюнул в сторону мертвого мальчика.

— Мне говорили, тут где-то еще один есть, их тут два должно быть, — начала Даша. Подумала: если тут ценник на фото с кадаврами, может, на второго за деньги дадут взглянуть?

— Есть. То есть был.

— В каком смысле?

— Ну как, — Игорь дернул плечом, кивнул куда-то вдаль. — Я не знаю, что там случилось, у меня выходной был. Просто пришел на смену, смотрю, а там рожки да ножки. Его обожгло как будто. Дитятку. Там живого места нет, стоит головешка черная. И землю вокруг тоже. Ну, выжгло. Туда теперь не пускают никого, оградили все.

— И давно оградили?

— Да полгода как. Около того.

Марк ушел из дома, сепарируясь от родителей, работает баристой и переводчиком порно («С матом возникла проблема. Ладно еще трахать, но как перевести fuck yeah, если не блядь, да? Марк использовал боже. И началось»), общается с друзьями разной степени безумности и сохнет по подружке, в которую безответно влюблен, волонтерит в больнице и тушит лесные пожары, стесняется своего марийского разреза глаз и переживает, что не знает историю мари как следовало бы. «С ним, в общем-то, ничего не происходит, но все равно переживаешь». «Год порно» сразу объявили «одной из главных книг года», а такое всегда настораживает (не хуже двойных фамилий). Долго не мог заценить роман Ильи Мамаева-Найлза сам («Пока никто его не видел, Марк воображал о себе что угодно», да) и рад, что дошли руки. Главная ассоциация — инди-кино про молодых (даже не янгэдалт-книги), которое я всегда смотрю, грустя по своей ушедшей юности и сетуя, что у нас такое не делают. (Не так давно начали и у нас.) Вот бы сняли кино и по «Году порно». В Йошкар-Оле.

Мы же понимаем, что чувствуем друг к другу, сказала она тогда в кофейне, опуская чашку с кофе на стол. Они говорили вообще о другом, но Марк думал о своем, и Леся решила ответить на это. Он только улыбнулся и промолчал. Отреагируй он, как чувствовал, сбил бы ее с ног, как обезумевший от счастья лабрадор.

Марк, почему мы держимся за руки?

Я не знаю. То есть вроде это очень понятно, добавил он.

Да?

Я говорю, что все очень понятно.

Я слышала. Я спросила да, а не а.

Знаю.

Какой же ты дурак, сказала она и рассмеялась.

Они придвигались друг к другу ближе и ближе. Леся уже закинула на Марка ноги, и он поглаживал ее голень. Они сидели так близко, что не видели целиком лиц друг друга, и слова вылетали обычным воздухом, не имея никакого значения и не откладываясь в памяти, место в которой сейчас занимало одно лишь чувство непреодолимого притяжения. Наверное, Луну и Землю так тянет целоваться, как тогда этих двоих.

Марк ощущал на губах тепло и влагу Лесиной кожи, хотя и не дотрагивался до нее. В этой крохотной непроницаемой тесноте накалялся жар, плавил все вокруг, и вот уже было совсем непонятно, где заканчивается одно тело и начинается другое. Марк слегка выдохнул ртом и приземлился на прохладную сладость. Кажется, на помаду налипла цветочная пыльца. Мгновение спустя Марк почувствовал ее уже на кончике языка. Еле ощутимую теплую пыль. Еще секунда, и она пропала где-то внутри них, пока они водили дрожащими пальцами по спинам друг друга. Марк ощущал Лесю всем и везде, а она точно так же ощущала его. Они не расцепились, даже когда по груди ручейками потек пот.

Мне нужно ответить, сказала Леся, посмотрев на экран телефона.

Конечно.

Она говорила по телефону своему парню, что любит его, и в целом вела себя так, словно ничего не произошло. Марк, конечно, знал, что такое бывает, но никогда не видел вживую. Может, порно не такое уж и вычурное, в конце концов.

И что мы будем делать? — сказала Леся, как будто имея в виду что-то более масштабное, чем планы на вечер.

А что-то изменилось?

Ну не знаю.

Можем пойти ко мне.

Хм. Да. Если тебе норм. Не хочу, чтобы ты о чем-то жалел.

Я буду жалеть, если мы не пойдем.

Вот и отлично.

С каждым шагом ноги тяжелели от предвкушения. Марк едва дышал. Даже во время ходьбы кровь не отливала от члена, из-за чего было очень неудобно идти.

У тебя есть какие-то предпочтения? — спросила Леся.

Что?

Как тебе больше нравится? Может, мне что-нибудь надеть?

Колготки, сказал Марк первое, что пришло в голову. Это возбуждает.

Можем зайти ко мне домой за ними.

Не надо.

Я просто хочу, чтобы тебе понравилось.

Марк открыл дверь квартиры и пропустил Лесю вперед. Только теперь он заметил, какой у него срач. Он совсем не готовился к тому, что происходило, хотя и грезил об этом каждый день. Но Лесе вроде было без разницы.

У тебя есть презерватив?

Да, сказал Марк, вспомнив про огромную дорогую пачку, купленную давным-давно с присущим ему некогда оптимизмом.

Леся зашла в туалет и прикрыла за собой дверь, но все равно было отчетливо слышно, как она писает. Марку почему-то стало смешно. Он оторвал один презерватив от связки, положил на кровать. Потом встал у балконной двери и уставился на тюль. Как много в нем дырочек и какие они все одинаково круглые, только и мог думать он.

Группа молодых людей из Казани едет с ночевкой на лесную базу — развиртуализироваться (они все состоят в секретном чате), потусоваться и, главное, затестить новую продвинутую игру с дополненной реальностью. Чуть не опоздавшая на электричку до тусовки Аля обнаруживает, что всех геймеров убивают — и в игре, и взаправду, а потом просыпается в электричке. Проживая сотни раз один и тот же день, девушка ищет выход из временной петли, способ спасти убитых и ответ на вопрос — кто всё это подстроил и как с этим связана игра.

Первая прочитанная мной книжка Шамиля Идиатуллина (давно хотел его почитать, да всё как-то никак) «Бояться поздно» зайдет прежде всего фанатам фильмов про временные петли — от очевидного «Дня сурка», который Аля сама вспоминает, до почему-то не упоминаемой ни Алей, ни автором (не смотрели?) «Грани будущего», на которую роман действительно похож больше всего. Только вместо пришельцев — неведомое метавселенское зло и вполне конкретные злодеи. Зарифмовать петлю Гёделя и ЧВК «Гендель» — отличный ход.

— Аль, не тормози, стоянка две минуты! — крикнула Алиса с перрона.

Все уже вышли и возились с вещами, одна Алиса тревожно смотрела на Алю. Сама, главное, не верит, а поди ж ты, тревожится. Хотя в этот раз про «не верит» говорить рано, я же ей еще ничего не пыталась рассказать. И пытаться не буду. Понятно, что без толку.

Аля, кивнув, сделала шаг вперед, подождала, пока Алиса, спросив еще что-то, отвлечется на схватку Марка и Карима, и сделала шаг назад. Двери перед лицом с шипением сомкнулись. За стеклами мелькнуло лицо Алисы — заметила все-таки, жаль, — которое почти прижалось к дверям, кривясь и искажаясь неслышным криком, — и уплыло из виду. Следом гораздо быстрее проскочила фаланга длинных зданий, и понеслись, покачиваясь, заснеженные сосны и ели.

Сейчас звонить будет, подумала Аля, напряженно подождала немного, но звонка так и не дождалась. А проверять мессенджер, считать возмущенные смайлики и восклицательные знаки и тем более глохнуть от яростных голосовых она не собиралась. И так совестно, аж пальцы поджимаются. Никогда она Алису не бросала. Да еще так резко и коварно. И не думала, что сможет.

Ладно. Потом объяснится. Как-нибудь. Если выйдет.

Если она выйдет наконец из этой мертвой петли.

Аля встряхнулась, отвела дверь и вошла в вагон. Никто не обратил на нее внимания. Кресла, покинутые компанией, оставались пустыми. Аля почему-то вообразила, что на них немедленно спикирует скандальная пожилая пара. Не было ее, вообще — видать, уползла в другой вагон. Да и мест свободных в вагоне оказалось полно, больше половины — надо полагать, публика повыходила, пока Аля дрыхла, не замечая предыдущих остановок.

Села она тем не менее в свое кресло, как будто такое предписано билетом, мельком подумала, что, если опять нападет кондукторша, придется платить штраф: билеты-то остались у Алисы, да и все равно они только до Аждахаева. Да я сколько угодно заплачу и куртку отдам, лишь бы дурь эта кончилась, подумала Аля и уставилась в окно, за которым так и мелькали заснеженные сосны и ели.

Докуда ехать, она не знала. До конечной, наверное, названия которой Аля тоже не знала. Куда доеду, туда доеду, решила она, а там состав наверняка отправят обратно в Казань — пусть не сразу, пусть после отстоя в каком-нибудь неромантическом депо, пропахшем тавотом и наполненном гудками, шипением и звонким стуком обходчиков, которые, наверное, будут бродить вдоль электрички, колотя молоточками по колесам, как в кино.

Аля улыбнулась и проводила взглядом огромную сосну с искривленной кроной причудливой формы, похожей на... Видимо, на звездолет или пикирующий истребитель — рассмотреть Аля не успела. Она наклонилась было ближе к окну, хотя толку в этом не было, сосна давно покинула поле зрения, и тут же выпрямилась. Мимо окна проскочила заснеженная крона, похожая на пикирующий истребитель, совершенно верно. Аля сглотнула. Хвойный истребитель в пике пролетел мимо еще раз.

Точно такой же.

Тот же.

Аля вскочила, озираясь, и побежала к тамбуру, зачем-то вглядываясь в каждый ряд кресел, как будто там можно было спрятаться. У двери постояла, часто дыша и молясь про себя: «Пусть они появятся. Пусть они появятся. Пусть...»

И рывком, чтобы не передумать, повернулась.

Вагон был пуст. Абсолютно. Пустыми были кресла, пустыми были багажные полки и пустым, конечно, был проход к следующему тамбуру и следующему вагону. Следующий вагон был, наверное, тоже пустым. Как и остальные.

Надо проверить, подумала Аля, опускаясь в ближайшее кресло. Ноги не держали. Сейчас пойду и проверю, твердо решила она, вцепившись в сиденье и пытаясь представить, что делать, если пусты не только вагоны, но и кабина машиниста. Я же ее даже в кино не видела и знать не знаю, куда там жать и что дергать.

За стеклом вместо залитого солнцем леса была теперь непонятная серость, на которой, как вышка сквозь метель, на очень короткое мгновение появлялась, чтобы тут же исчезнуть, какая-то пугающе четкая деталька сложной формы.

Аля потянулась к окну, чтобы разглядеть эту детальку, и ткнулась во что-то лбом. В тканую обивку спинки переднего кресла.

— Аль, подъем, подъезжаем, — сказала Алиса.

Автор лучшего среди меня романа прошлого года написала «Тетрадь Катерины Суворовой», тревожную и нежную «книгу иноагента о том, что делает с людьми тоталитарная система». «Это самая личная моя книга, самая тяжелая для меня, — признается сама Линор Горалик. — Я написала ее потому, что не написать уже было невозможно, она в крови у меня плескалась». «Тетрадь» выглядит как важный элемент вселенной Горалик (так, «Бумажная Церковь» и Тухачевск, «находящийся на месте Санкт-Петербурга в отсутствие Санкт-Петербурга», ее читателям давно известны), но при этом прекрасно воспринимается и как отдельная книга — и как маленькое чудо. По сумбурным строчкам Суворовой, адресованным сыну, мы не сразу понимаем, кого и чего боится эта молодая женщина и что именно с ней произошло. Безумна она или у паранойи есть основания, быстро становится неважно: окружающий мир враждебен, трудно не сойти в нем с ума. «Найденный дневник» — проверенный эпохами прием, а в этой книге он словно изобретен заново. А еще — в ней волшебные иллюстрации.

Умерла сегодня ночью наша тетя Сима. Я к ней пошла стучаться перед гастрономом, а она не отвечает. У меня сердце почуяло неладное — не знаю я почему. Позвала Якова Михайловича, у него ключ запасной, открыли — лежит на кресле скрюченная. Никогда я раньше у нее в комнате не была, все она со мной через щелочку общалась, я думала, она, как многие старушки, беспорядка стесняется, а может, и просто не хочет никого пускать, настороженная она была. Тебя я быстро в комнату отправила, а мы с Яковом Михайловичем вошли. Милый, да она удивительный человек была, невероятный! Кровать да два гвоздя для одежды, да кресло, в котором мы нашли ее, бедняжку, да столик маленький, а все остальное — книги, книги, книги, и все стены в репродукциях и каких-то картинах, картинках, и видно, что репродукции тоже не первые попавшиеся вырезала, а с разбором, дело ей было до этих репродукций, и многие надписаны от руки. Я подошла к какому-то совершенно замечательному рисунку пастелью — две по-восточному завернутые женщины на фоне красной стены, — а под ними написано: «Потрясающая работа с белым». Я говорю: «Яков Михайлович, а кем она работала?» — а он отвечает: «Главным редактором в издательстве научной литературы при Товке, кажется», — вот я задохнулась. Стыдно мне стало ужасно, что я про нее сразу себе тогда оценочку поставила — «простая женщина», ах, как стыдно. Провела она, провела меня, а мне так и надо, урок. «Как вы думаете, — говорю, — Яков Михайлович, можно я эту репродукцию на память о ней возьму?» Он только плечами пожал, я и взяла. Урок, урок.

Проснулась в холодном страхе смерти и долго-долго не могла понять, откуда он взялся. Я не боялась смерти никогда, никогда, никогда, клянусь тебе. Я умирала дважды, если всерьез: в юности, тогда, от брюшного тифа, и ТАМ, после ЭТОГО. Умирать очень, очень легко. Это происходит так: ты лежишь и понимаешь, что твое тело что-то сейчас решает, и к тебе это больше не имеет никакого отношения, нет ничего, что ты можешь сделать. Когда тиф был, я дикая была, безбожница, но и ТАМ лежала, и все равно такое поразительное чувство было: молиться не надо, Катерина, все ты уже сказала, и сейчас Господь сам с твоим телом и с твоей душой говорит, а ты помолчи. Боль внизу живота у меня была такая страшная, как черное облако, такая страшная, что уже и не больно было, плаваешь в ней и молчишь, но даже о боли я тогда не думала, не думала такого, что вот пусть все кончится и боль прекратится, потому что это не про мои желания было, и думать это было глупо: просто лежала, как мышка. <Последнее предложение вымарано.> И вот лежишь, молчишь, и вся твоя жизнь становится такой: есть те, кого ты любишь, и есть чепуха. И узнаёшь тогда, что всего две вещи надо в этот момент у себя спросить. Первая: знают ли твои любимые, что ты их любила. И начинаешь перечислять: мама, Маруся, Матвей, родные мои они <подчеркнуто; видимо, имеются в виду прихожане Бумажной Церкви>, и еще… Все, все знали, ни от кого я никогда любви не таила, что бы это со мной ни делало, чем бы ни грозило мне… А вторая вещь, которую, мой котик, надо у себя спросить, если придется тебе умирать, — она вот какая: ко всем ли, кому ты мог облегчить боль, ты пришел и сделал это. Ко всем ли ты пришел, кого обидел, или просто доброго слова не сказал, или кому одним взглядом мог помочь… Это страшный счет, мой маленький, тяжелый счет, и я помню, у меня слезы полились. Лежу и шепчу: «Я старалась, я старалась…» — а знаю, что плохо старалась. А может, того от тебя и надо, чтобы перед смертью ты этот счет себе предъявил и от горя расплакался, — не знаю, мой дорогой, но знаю, что ты запомнишь. Вот тебе и вся смерть. Хорошо, что я тебе рассказала, да? А потом ты засыпаешь, так сладко, так легко засыпаешь и знаешь, что, может быть, это всё, а может быть, и нет. Но если уж просыпаешься — никогда эти две вещи не забудешь: чтобы любимые всегда, каждую секунду про твою любовь знали и чтобы ни к какой чужой боли спиной не поворачиваться. Потому что только этот спрос с тебя будет, только этот, остальное чепуха. А я, видишь, тете Симе оценочку поставила и уже ничего тут не сделаешь, ни-че-го.

Девять спектаклей семи театров из четырех городов Сибири были в шорт-листе «Золотой маски» (в общей сложности 43 номинации), а получила национальную премию только красноярская рок-опера по мотивам «Капитанской дочки» — за лучшую постановку в категории «Оперетта/мюзикл», за лучшую мужскую роль там же (Станислав Сикирин) и специальную награду жюри композитору Артуру Байдо «За создание музыки к спектаклю «Орел и Ворон», поставленному на сцене Музыкального театра (Красноярск)». За красноярцев я искренне рад, однако не могу не заметить, что я перестал следить, как раньше, за «Золотой маской» после всего, что с нею сделали (со всеми нами, да), вот и подведение итогов даже пропустил. Новость о том, что судья закрыл для прессы абсурдный процесс о постановке, получившей две «Золотые маски» два года назад, волнует сильнее.

Незадача состояла в том, что списки номинантов были составлены предыдущим, «неблагонадежным» составом экспертов. Это было уже не изменить. <…> Как происходило судейство в этом году — никому по большому счету не известно.

https://www.kommersant.ru/doc/6790387

Хороший разбор ситуации с итогами «Маски» — и того, почему в 8 из 37 номинаций не наградили никого.

Когда нам обещали в этом сезоне показать больше дарконов, чем в первом, не уточнили, видимо, что показывать их будут издалека. На самом деле, хочется экшена, а не разговоров и саспенса. Возможно, хотя бы в третьей серии начнется?

Американский профессор Стивен Норрис написал книгу о том, как при Путине патриотическое кино стало «важнейшим из искусств». Тема интересная и заслуживает исследования (в идеале, конечно, бесстрастного и объективного), но признать «Историю российского блокбастера» удачным опытом, к сожалению, нельзя. Недоумение вызвал уже безобразный перевод предисловия — выполненный, что характерно, редактором книги. К дальнейшему переводу претензий не возникло, а как раз к редактуре — да: Безруков, например, остался «исполнителем роли Фандорина в первой телеадаптации “Азазеля”». Норрис пишет, кажется, обо всём («Цирюльник», «Богатыри», «Груз 200», «Остров», «Штрафбат», «9-я рота», «Волкодав», «Гамбит»), лишь бы притянулось к его идеям. «1612» упоминается потому лишь, что это всё олигарх Вексельберг, «Всадник по имени Смерть» — потому что режиссер Шахназаров стал директором «Мосфильма», а «Дозоры» — потому что «проекты Эрнста переписывают прошлое для сегодняшнего потребления». Серьезно, Стивен? Жаль, я ждал от книги большего.

Российские зрители вновь посмотрели в зеркало войны и вынесли свои суждения. В метафоре Аннинского можно видеть способ понимания истории как момента, когда прошлое приобретает личный смысл и появляется собственный субъективный взгляд на то, что говорит история. Например, Омер Бартов увидел значение холокоста как зеркальный коридор, в котором «повторяющиеся образы, увиденные в разных ракурсах, составляют призму, через которую мы можем извлечь более четкое представление о происхождении, природе и последствии жестокости». То же самое можно сказать в связи с реакциями на «Штрафбат» и другие экранные ревизии советского военного нарратива. Значимость Великой Отечественной войны такова, что каждый в России время от времени смотрит в это зеркало, чтобы увидеть, как это событие постоянно отражается или искажается в зависимости от позиции зрителя и того, как он сам на него смотрит. Взгляды россиян, устремленные в это зеркало, не столь уникальны, поскольку война продолжает служить импульсом проверки себя и своей страны: немцы проживают свою вину, французы осмысляют вишистский режим, поляки — свою двойственную роль как жертв и палачей, а японцы вспоминают о поражении и о Нанкине. И это только некоторые примеры из глобального процесса.

И все-таки кинематографический взрыв в постсоветской России, сопряженный с духовными поисками, довольно необычен. Учитывая статус войны в советской культуре и неоспоримый факт, что Советский Союз вынес на себе самый тяжелый груз войны, что потери страны составили почти половину погибших в ней и что поразивший в 1990‐е Россию кризис идентичности потребовал новой точки сборки для консолидации нации, неудивительно, что кинематографисты и политики вновь обратились к войне как объединяющему мифу. Удивительным и даже оптимистичным является здесь разброс радикальных точек зрения на изображение войны и на поведение обычных советских граждан. «Штрафбат» стал одним из многих постсоветских фильмов, которые показали неудобную правду о войне и о запретных темах, исследование истории, сравнимое с тем, что сделал польский режиссер в фильмах о Едвабне, а не только о Катыни, немецкий режиссер — о зверствах вермахта на Восточном фронте, а не только о том, как немцы пострадали в Дрездене, или японский режиссер — о Нанкине, а не только о Хиросиме.

Еще более удивителен факт, что «Штрафбат» стал сенсацией на рынке. Фильм Досталя не только отличился в рейтингах, он хорошо продавался; в первый месяц после релиза было продано 30 тысяч DVD-дисков, где зачастую пиратские копии продавались лучше, чем легальные.

Успех телесериала распространился на другие медиа, породив массу публикаций о штрафных батальонах. Как ни странно, темные стороны Великой Отечественной войны успешно продавались в России на фоне критики. «Сволочи», несмотря на все осуждения, заработали 9,663 миллиона долларов и возглавляли бокс-офис три недели подряд, потеснив «Дневной дозор» и отбросив голливудские блокбастеры, такие как «Другой мир: Эволюция» и «Дом большой мамочки — 2».

На этом фоне трудно согласиться с тем, что обращение к Великой Отечественной войне на экране является возрождением советской идеологии. Марк Липовецкий пишет, что «постсоветские» взяли верх в российской культуре отчасти потому, что «новое поколение детей не имеет памяти о социалистическом прошлом, их сознание сформировано главным образом западной массовой культурой и видеоиграми».

Не настаивая на том, что возрождение мифологии соцреализма обнаруживает попытку тоталитарной реставрации, Липовецкий огорчается тем, что постсоветские тексты «не пытаются раскрыть абсурдность или насилие, спрятанные под соцреалистической мифологией», а в лучшем случае отстраняются от нее или затушевывают травмы тоталитарного прошлого. Следы этой некритичной постсоветской культуры Липовецкий находит в упрощенных сюжетах с размежеванием добра и зла и прежде всего в качестве яркого примера указывает на «Звезду» как на красноречивый пример «нового соцреализма», доминирующего в культуре. В этой перспективе военные фильмы возрождают советские мифы и используют память для конструирования схожей формы патриотизма.

Только сегодня думал о том, что это первая часть проекта «Три степени свободы. Музыка > Кино > СССР», которая посвящена еще живущему композитору (а до Кнайфеля были Шнитке и Каравайчук), и вот какая новость; Нестеров успел, повезло.

Реальность, в которой мы выпускали «Плюмбума» или «Парад планет», — она была установившейся, и то зло было состоявшимся, растущим бог знает из каких времен. А сегодня оно еще не состоявшееся, а движущееся. Конечно, это игра добра и зла, которые, так сказать, и раньше менялись местами, но сейчас для меня лично нет окончательного понимания того, чем эта игра может обернуться.

https://www.kommersant.ru/doc/6774872

Удивляясь тому, что известные люди, никак, если судить по фамилиям, не связанные друг с другом, друг другу вдруг оказываются родственниками, всегда вспоминаю, что Миндадзе — сын сценариста Анатолия Гребнева (сегодня узнал, что это псевдоним и что на самом деле его звали Густав Айзенберг), брат соосновательницы Театра.doc Елены Греминой, отец режиссерки Кати Шагаловой и дядя сценариста Александра Родионова.