Когда нам обещали в этом сезоне показать больше дарконов, чем в первом, не уточнили, видимо, что показывать их будут издалека. На самом деле, хочется экшена, а не разговоров и саспенса. Возможно, хотя бы в третьей серии начнется?

Американский профессор Стивен Норрис написал книгу о том, как при Путине патриотическое кино стало «важнейшим из искусств». Тема интересная и заслуживает исследования (в идеале, конечно, бесстрастного и объективного), но признать «Историю российского блокбастера» удачным опытом, к сожалению, нельзя. Недоумение вызвал уже безобразный перевод предисловия — выполненный, что характерно, редактором книги. К дальнейшему переводу претензий не возникло, а как раз к редактуре — да: Безруков, например, остался «исполнителем роли Фандорина в первой телеадаптации “Азазеля”». Норрис пишет, кажется, обо всём («Цирюльник», «Богатыри», «Груз 200», «Остров», «Штрафбат», «9-я рота», «Волкодав», «Гамбит»), лишь бы притянулось к его идеям. «1612» упоминается потому лишь, что это всё олигарх Вексельберг, «Всадник по имени Смерть» — потому что режиссер Шахназаров стал директором «Мосфильма», а «Дозоры» — потому что «проекты Эрнста переписывают прошлое для сегодняшнего потребления». Серьезно, Стивен? Жаль, я ждал от книги большего.

Российские зрители вновь посмотрели в зеркало войны и вынесли свои суждения. В метафоре Аннинского можно видеть способ понимания истории как момента, когда прошлое приобретает личный смысл и появляется собственный субъективный взгляд на то, что говорит история. Например, Омер Бартов увидел значение холокоста как зеркальный коридор, в котором «повторяющиеся образы, увиденные в разных ракурсах, составляют призму, через которую мы можем извлечь более четкое представление о происхождении, природе и последствии жестокости». То же самое можно сказать в связи с реакциями на «Штрафбат» и другие экранные ревизии советского военного нарратива. Значимость Великой Отечественной войны такова, что каждый в России время от времени смотрит в это зеркало, чтобы увидеть, как это событие постоянно отражается или искажается в зависимости от позиции зрителя и того, как он сам на него смотрит. Взгляды россиян, устремленные в это зеркало, не столь уникальны, поскольку война продолжает служить импульсом проверки себя и своей страны: немцы проживают свою вину, французы осмысляют вишистский режим, поляки — свою двойственную роль как жертв и палачей, а японцы вспоминают о поражении и о Нанкине. И это только некоторые примеры из глобального процесса.

И все-таки кинематографический взрыв в постсоветской России, сопряженный с духовными поисками, довольно необычен. Учитывая статус войны в советской культуре и неоспоримый факт, что Советский Союз вынес на себе самый тяжелый груз войны, что потери страны составили почти половину погибших в ней и что поразивший в 1990‐е Россию кризис идентичности потребовал новой точки сборки для консолидации нации, неудивительно, что кинематографисты и политики вновь обратились к войне как объединяющему мифу. Удивительным и даже оптимистичным является здесь разброс радикальных точек зрения на изображение войны и на поведение обычных советских граждан. «Штрафбат» стал одним из многих постсоветских фильмов, которые показали неудобную правду о войне и о запретных темах, исследование истории, сравнимое с тем, что сделал польский режиссер в фильмах о Едвабне, а не только о Катыни, немецкий режиссер — о зверствах вермахта на Восточном фронте, а не только о том, как немцы пострадали в Дрездене, или японский режиссер — о Нанкине, а не только о Хиросиме.

Еще более удивителен факт, что «Штрафбат» стал сенсацией на рынке. Фильм Досталя не только отличился в рейтингах, он хорошо продавался; в первый месяц после релиза было продано 30 тысяч DVD-дисков, где зачастую пиратские копии продавались лучше, чем легальные.

Успех телесериала распространился на другие медиа, породив массу публикаций о штрафных батальонах. Как ни странно, темные стороны Великой Отечественной войны успешно продавались в России на фоне критики. «Сволочи», несмотря на все осуждения, заработали 9,663 миллиона долларов и возглавляли бокс-офис три недели подряд, потеснив «Дневной дозор» и отбросив голливудские блокбастеры, такие как «Другой мир: Эволюция» и «Дом большой мамочки — 2».

На этом фоне трудно согласиться с тем, что обращение к Великой Отечественной войне на экране является возрождением советской идеологии. Марк Липовецкий пишет, что «постсоветские» взяли верх в российской культуре отчасти потому, что «новое поколение детей не имеет памяти о социалистическом прошлом, их сознание сформировано главным образом западной массовой культурой и видеоиграми».

Не настаивая на том, что возрождение мифологии соцреализма обнаруживает попытку тоталитарной реставрации, Липовецкий огорчается тем, что постсоветские тексты «не пытаются раскрыть абсурдность или насилие, спрятанные под соцреалистической мифологией», а в лучшем случае отстраняются от нее или затушевывают травмы тоталитарного прошлого. Следы этой некритичной постсоветской культуры Липовецкий находит в упрощенных сюжетах с размежеванием добра и зла и прежде всего в качестве яркого примера указывает на «Звезду» как на красноречивый пример «нового соцреализма», доминирующего в культуре. В этой перспективе военные фильмы возрождают советские мифы и используют память для конструирования схожей формы патриотизма.

Только сегодня думал о том, что это первая часть проекта «Три степени свободы. Музыка > Кино > СССР», которая посвящена еще живущему композитору (а до Кнайфеля были Шнитке и Каравайчук), и вот какая новость; Нестеров успел, повезло.

Реальность, в которой мы выпускали «Плюмбума» или «Парад планет», — она была установившейся, и то зло было состоявшимся, растущим бог знает из каких времен. А сегодня оно еще не состоявшееся, а движущееся. Конечно, это игра добра и зла, которые, так сказать, и раньше менялись местами, но сейчас для меня лично нет окончательного понимания того, чем эта игра может обернуться.

https://www.kommersant.ru/doc/6774872

Удивляясь тому, что известные люди, никак, если судить по фамилиям, не связанные друг с другом, друг другу вдруг оказываются родственниками, всегда вспоминаю, что Миндадзе — сын сценариста Анатолия Гребнева (сегодня узнал, что это псевдоним и что на самом деле его звали Густав Айзенберг), брат соосновательницы Театра.doc Елены Греминой, отец режиссерки Кати Шагаловой и дядя сценариста Александра Родионова.

Коллеги тут повеселили новостью, что я похож на одного известного мужчину, и это, внимание, не Рики Джервейс, не Гораций Слизнорт и даже не Огюст Монферран. Сам я про Джека Леммона и не подумал бы, но вариант нравится, спасибо.

Вариант с Гилланом, про который когда-то подумал Тоша Мангилев, меня тоже устраивает!

Чистый восторг, а не рекламный ролик.

Интересно, а кто бы у нас мог такое рекламировать? Кинчев? Кто еще?

После войны, детали которой нам не раскрываются, Россия сжалась до небольшой территории, судя по всему, где-то на Дальнем Востоке, а остальной мир — то ли перестал существовать, то ли нет, во всяком случае, проверить это нельзя. Три героя — Герман из ЦРУ (Центральный радиоузел), Марина с госканала «Позывной» и Аля из Департамента подарков — к своей работе на тоталитарную систему относятся с разной степени скепсисом. Когда всем придется выбирать, вступать им в конфликт (заранее обреченный на провал) или приспосабливаться дальше (не зная, есть ли на новой работе столовая, героиня в первый день «на всякий случай решает найти поблизости место, где можно обедать»), каждый сделает выбор, на который способен.

Первый роман Дмитрия Захарова «Репродуктор», изданный в 2015 году на «Ridero», предвосхищает все темы следующих: антиутопия, пропаганда, бунт шестерёнок. Его критиков почему-то раздражали медведи — зачем автор ввёл их в сюжет?! А они, кстати, у Захарова есть так или иначе в каждой книге. Значит, всё неспроста.

В конце концов Герман заглянул в аппаратную, за стеклом которой пряталась студия политмедведя. Марф был на посту: сидел за большим круглым столом. Перед ним на специальной подставке лежали закрепленные листы с текстом, слева горела маленькая лампа. Микрофон, как всегда, далеко отодвинут — вблизи он начинал истерично дребезжать от тембра медвежьего голоса. Где-то под потолком горело белое табло: намалеванные на нем красные буквы «Вкл.» местами осыпались, у «к» не доставало одной палочки, а «л» не имела верхушки.

— Нас такое объяснение сегодня вряд ли может устроить, — говорил Марф микрофону. — Наши так называемые друзья с той стороны океана и не скрывают, что приложились к этой теме весьма основательно.

Герман помнил, что когда-то в городе медведи были обычным делом. Они работали в порту, на ЖД-станциях и складах. Берлоги на окраинах и тогда жгли, а самих бурых гоняли — на Масленицу, в день Купалы и на Святки особенно. Все мальчишки знали, что в эти дни надо запалить что-то медвежье или удачи не будет.

Бурых не боялись: жили медведи все больше обособленно, по одному. Сбиваться в кучу не любили, вели себя тихо. Больше всего напоминали меланхоличных ньюфаундлендов, которые потеряли к происходящему вокруг всякий интерес, едва выйдя из щенячьего возраста. В телевизоре какой-то юмористический придурок даже успел придумать шутку про медвежий профсоюз. Это было очень смешное словосочетание.

Герман прослушал всю программу — на сей раз медведь зачитывал истории заговоров против Федерации. Изредка, правда, приходилось отлучаться, чтобы выключить свет в оставленных студиях и закрыть двери за теми, кто уже наверняка толкается в очереди за молоком.

Марф вынырнул из своего «аквариума» неожиданно, одновременно с тем, как погасла лампочка «Вкл.». Он, видимо, собирался по своему обыкновению, смешно покачиваясь, быстро убежать, но, заметив Германа, остановился.

— Здравствуйте, Марф, — приветствовал Герман медведя, — интересная у вас сегодня программа.

Взгляд маленьких черных глазок уперся куда-то в область Германовой шеи. Было непонятно, рассматривает ли Марф собеседника или просто задумался.

— Здравствуйте, Герман Александрович, — сказал он, — вы любите заговоры?

Медведь спросил это почти безынтонационно, но Герману все равно почудился подвох.

— Вы рассказываете интересно, — попробовал он уклониться от ответа.

— Это не я рассказываю, — не то в шутку, не то всерьез заявил медведь, — это такая традиция. Об этом и Староста по Солнцу сегодня говорил.

— Вы слушали новое обращение?

— Слышал, — признал Марф, — патриотический конкурс. Интересно. Стоит поучаствовать, как вы думаете?

— А что, медведям тоже можно? — спросил Герман и тут же сообразил, что допустил бестактность. — Ой, извините, Марф, — попробовал он ее сгладить, — я имею в виду, что никаких возрастных там или других каких-нибудь ограничений нет?

Медведь смотрел на него не мигая и молчал.

— Я правда не хотел, — отчаянно замотал головой Герман, — просто вы же знаете, у нас не принято… ну сложилось как-то…

Он окончательно смешался.

Медведь продолжал пристально на него смотреть. У Германа вдруг возникло ощущение, что сейчас тот съездит ему по физиономии лапой, и от нее в момент ничего останется. Захотелось втянуть голову в плечи, а еще лучше — отбежать на несколько шагов.

— Страшно? — каким-то утробным голосом поинтересовался Марф.

— Страшно, — выдохнул Герман.

Марф оскалился в подобии улыбки, которая при этом выглядела совершенно людоедской.

— Вы правильно делаете, — сказал медведь непонятно о чем, — всем страшно.

Он отвернулся от Германа и заковылял к выходу. В дверях ему пришлось одновременно нагибаться и протискиваться боком — здание «Позывного» явно не проектировалось под медвежьи размеры.