От книги про великого актера или режиссера все-таки ждешь чего-то большего, нежели упражнения в литературщине. Скажем, можно по-разному относиться к Долину, особенно сейчас, но его книжку о Джармуше я прочитал с большим интересом, хотя на тот момент не видел ни одного джармушевского фильма, а книжка про фон Триера мне в самом деле помогла узнать датчанина лучше. «Алан Рикман. Творческая биография» — увы, не такая. Лилия Шитенбург прилежно описывает путь артиста от и до, но по сути это растянутое до размера книги эссе, говорящее больше про авторку (и отсутствие редактора), чем про героя. «Догме» в нем уделен абзац, «Love Actually» — ненамного больше. Про «Гарри Поттера» и «Крепкого орешка» написано немало, но тоже так по верхам, что ничего в памяти не остается. Цитаты Рикмана из его интервью занимают отдельным разделом четверть книги, которая интереснее и приятнее трех прочих четвертей. Уже по первым опубликованным фрагментам этой «Творческой биографии» она мне показалась сомнительной; обидно, что я не ошибся.

Логическим продолжением истории с «Распутиным» должен был оказаться проект, в котором Алан Рикман сыграл бы знаменитого оккультиста и сатаниста Алистера Кроули (режиссер и драматург Сну Уилсон вынашивал идею годами). Но есть, вероятно, некая высшая логика в том, что эта затея так и не состоялась (хотя вовсе без «магических темных искусств» в карьере актера, как известно, не обошлось), и Алан Рикман остался «на стороне ангелов». В том числе и буквально. В 1999 году он принимает участие в съемках комедии Кевина Смита «Догма». Ангел Метатрон, Глас Божий (для актера, получившего прозвище Голос, в этом есть нечто провиденциальное), появлялся из огненного столпа в скромной спаленке героини Линды Фиорентино, претерпевал муки пожаротушения, брезгливо сушился, разъяснял избранной Всевышним бедняжке ее высокую миссию, с ангельской кротостью демонстрировал отсутствие половых органов, хвастался размахом серафимских крыльев, плевался текилой, запальчиво ругал экранизации на религиозные темы, ходил по воде и делился маленькими интимными наблюдениями о поведении Бога в быту. Это веселое хулиганство, несомненно, доставляло удовольствие актеру, который впоследствии даже сетовал, что в Англии таких фильмов не снимают. Кислая усмешка Метатрона и его индивидуальный стиль убеждения — еще одно любопытное упражнение на тему: «Как раздражение и досада наставника преобразуются во вдохновение и энтузиазм воспитанника». Свой исключительный педагогический дар герои Алана Рикмана начали демонстрировать задолго до Хогвартса.

Для выдающихся британских мастеров не существует предела эксцентрике, и после ехидного ангела в том же 1999 году в фантастической комедии «В поисках галактики» Алан Рикман играет актера, который в свою очередь играет ученого-инопланетянина с дружественной, но проблемной планеты. Доктор Лазарус мрачен, сосредоточен, не подвержен эмоциям (в отличие от исполнителя его роли, который истерит в гримерке, вспоминая свой былой триумф в Ричарде III); невероятный мозг инопланетного гиганта мысли с трудом вмещается в причудливый панцирь-череп, а суровые брови вразлет довершают пародийное сходство с легендарным Споком из «Стартрека». Исполненная самого величественного и идиотского пафоса коронная фраза доктора Лазаруса: «Клянусь молотом Граптора, вы будете отмщены!» — доставляет шекспировскому актеру едва ли не физические мучения. Но, волею сюжета попав в космос, совершив множество подвигов и возглавив восстание дружелюбных осьминогов против злобных поработителей, актер успевает проявить себя мудрым самоотверженным учителем и даже находит место для патетического прощания с названным сыном-осьминогом по всем канонам классической трагедии, а одиозную фразу про «молот Граптора» произносит так серьезно и прочувствованно, словно эту белиберду написал сам Уильям Шекспир. Собственно, со времен Алека Гиннесса в роли Оби-Ван Кеноби британские актеры в голливудских блокбастерах именно так и поступают.

Эдвин Ландсир "Обезьяна, которая увидела мир", 1827

Изобретение водорода (если исключить намек на водородную бомбу как возможную губительницу всего человечества) опрокидывает причинно-следственную связь: если химический элемент порождается позже того места, где он мог бы располагаться, «Россия-родина» нематериальна настолько, что лежит в основе Вселенной — в основе творения материи как таковой.

https://knife.media/tyagunov/

Ах, Новосибирск, восхищалась Майя и расспрашивала иногда о жизни Академгородка («Там правда тайга вместо центральной площади и профессора катаются на лыжах?»)

«Табия тридцать два», Алексей Конаков

Главный признак крутейшего нон-фикшена для меня — читается как фикшен. Не в том смысле, что есть ощущение вымысла (хотя и удивляешься, вспоминая, что всё основано на реальных событиях). Я о скорости прочтения: хороший фикшен легко могу прочитать за несколько часов, но мало какой нон-фикшен заставит меня так же забыть обо всём на свете. Пример — «Что-то не так с Гэлвинами». Из той же серии — очерки из «Фрэнк Синатра простудился» Гэя Тализа.

59-летнего главу клана Бонанно похищают на улице Нью-Йорка. 17-летний будущий владелец секс-шопа мастурбирует на фото в журнале. 30-летний Питер О’Тул летит в Ирландию. 84-летний Тони Беннетт записывает дуэт с Леди Гагой. 49-летний Фрэнк Синатра не дает интервью. Каждый очерк — как увлекательный художественный рассказ, впечатляющий детальным погружением. Журналист должен писать так, чтобы текст, как пьесы Чехова, читали с интересом века спустя, убежден Тализ: «Гребаному “Вишневому саду” сто лет, Америка уже устала от этой сраной пьесы, а ее все показывают! Делайте так же!»

Габерман вперил взгляд в устрашающий серебристый микрофон на столе клерка: всей газетной молодежи это устройство внушает страх, думал он, потому что после сдачи материала все ждут, что редактор возьмет этот микрофон и гаркнет в него имя автора на весь отдел, вызывая на ковер: объяснять допущенные двусмысленности и ошибки. По одному звучанию голоса из микрофона молодой репортер легко мог понять настроение редактора: если тон отрывистый, командный — «Мистер Габерман!» — значит, к нему всего один небольшой вопрос, который шеф хочет спешно обсудить и перейти к другим делам и в другом месте; но если главный редактор тяжело растягивает фамилию: «Мистер Г а б е р м а н!» — значит, он еле сдерживается и дело крайне серьезное.

Через двадцать пять минут Габерман увидел, как Розенталь входит в отдел городских новостей и направляется к своему столу. Габерман опустил голову и услышал усиленный микрофоном голос — протяжный, печальный, отдающий безнадежностью:

— Мистер Г а б е р м а н.

Габерман поднялся и зашагал по длинному проходу мимо выстроившихся рядами пустых столов, внезапно вспомнив курс сценарного мастерства, который он прослушал у Пэдди Чаефски. Он пожалел, что у него нет камеры, чтобы панорамной съемкой помещения запечатлеть напряжение этой сцены.

— Садись, — сказал Розенталь.

Габерман сел и сразу услышал:

— Ты никогда ничего больше не напишешь для этой газеты.

Габерман уже осознал реальность происходящего, но все-таки предпринял последнюю попытку напомнить Розенталю о работе, сделанной им в Сити-колледже, о множестве эксклюзивов и историй. Розенталь перебил его:

— Да-да, а потом ты повел себя невероятно глупо. Я поддерживал тебя, писал докладные про тебя, через год-другой тебя бы взяли в штат. А ты меня выставил идиотом, и всех нас в «Times» заодно!

Потом голос его смягчился, в нем послышались грустные нотки. Розенталь объяснил, что новости — это самое главное, самое неприкосновенное, что есть в «Times». Люди должны верить каждому слову, и никаким подтасовкам не будет прощения. Более того, продолжал Розенталь, если простить Габермана, пострадает общая дисциплина, ведь каждый потом сможет допустить ляп и сказать: «Но Габерману-то с рук сошло!»

Последовала пауза. После Розенталь опять сменил интонацию: Габерману есть, на что надеяться, — просто не в «Times». Талант у него имеется, надо лишь принять тот факт, что роман с Серой Богиней окончен, и решительно идти дальше, делать карьеру где-нибудь в другом месте.

С теплотой и энтузиазмом Розенталь говорил еще минут пять, потом оба встали и пожали друг другу руки. Потрясенный Габерман пошел писать заявление об увольнении. Клифтон Дэниэл был в курсе дел — Розенталь с ним уже переговорил, равно как и с другими редакторами.

Сдавая заявление, Габерман чувствовал, что весь отдел городских новостей наблюдает за ним. Он не стал мешкать, а быстро вышел из помещения и нажал кнопку лифта в холле. К своему удивлению, он заметил бегущую за ним долговязую фигуру. Артур Гельб.

— Клайд, постой!

Под влиянием «старой гвардии» Габерман не особенно жаловал Гельба, но теперь неожиданно увидел в его глазах искреннее сочувствие. Гельб сказал юноше, что мир на этом не кончается, что еще наступят светлые дни. Габерман от души поблагодарил его; он был очень тронут.

Потом он спустился в лифте на первый этаж и, не задержавшись в вестибюле ни перед суровой статуей Адольфа Окса, ни возле группы его приятелей, которые как раз входили во вращающиеся двери, вышел из здания. Он вернется в Сити-колледж на последнюю осеннюю сессию, получит диплом, а потом подумает, что делать дальше. На следующий день в «Times» появилось опровержение — совсем небольшой абзац, который, тем не менее, подтвердил, что, как бы ни менялись местами люди, как бы ни изменялись идеи, кое-что в «Times» остается неизменным. Текст, написанный Клифтоном Дэниэлом, гласил:

В среду «The New York Times» опубликовала список наград и премий, врученных на актовом дне Сити-колледжа. В них включена «Премия Бретт». Такой премии не существует. Это был розыгрыш репортера. «Times» весьма сожалеет о появлении на ее страницах ложной информации.

Принципиально не буду обновлять — живу больше года с единичкой в уведомлениях, зато с Твиттером, а не с Иксом, значит, смогу прожить и с двоечкой, зато с Букмейтом.

Все проблемы, даже самые безумные, сводились к одному вопросу: что делать, если жизнь ужасно запутанна, а виноваты в этом вы сами? И ответ всегда был один: найдите в себе силы и сделайте хоть что-нибудь, а друзья помогут.

https://kinoart.ru/texts/dzhoui-delitsya-edoy-druzya

Я никогда не был фанатом «Друзей», но отрицать значение этого сериала для истории бессмысленно, конечно.

Случилось страшное: не хватало пяти страниц. И что делать? В «Иностранке» этого романа не было, мне пришлось домысливать самому. И пока не появились новые переводы, лет двадцать все читали полу-Кинга, полу-Эрлихмана. Причем там драматическая была сцена — убийство главного вампира. Потом оказалось, что мы с Кингом почти одинаково ее написали.

https://gorky.media/context/stiven-king-ne-uspeval-pisat-s-toj-skorostyu-s-kotoroj-my-perevodili/

Ну всё, теперь он сам себе лейбл, и он не остановится, хана всем!