Главный признак крутейшего нон-фикшена для меня — читается как фикшен. Не в том смысле, что есть ощущение вымысла (хотя и удивляешься, вспоминая, что всё основано на реальных событиях). Я о скорости прочтения: хороший фикшен легко могу прочитать за несколько часов, но мало какой нон-фикшен заставит меня так же забыть обо всём на свете. Пример — «Что-то не так с Гэлвинами». Из той же серии — очерки из «Фрэнк Синатра простудился» Гэя Тализа.

59-летнего главу клана Бонанно похищают на улице Нью-Йорка. 17-летний будущий владелец секс-шопа мастурбирует на фото в журнале. 30-летний Питер О’Тул летит в Ирландию. 84-летний Тони Беннетт записывает дуэт с Леди Гагой. 49-летний Фрэнк Синатра не дает интервью. Каждый очерк — как увлекательный художественный рассказ, впечатляющий детальным погружением. Журналист должен писать так, чтобы текст, как пьесы Чехова, читали с интересом века спустя, убежден Тализ: «Гребаному “Вишневому саду” сто лет, Америка уже устала от этой сраной пьесы, а ее все показывают! Делайте так же!»

Габерман вперил взгляд в устрашающий серебристый микрофон на столе клерка: всей газетной молодежи это устройство внушает страх, думал он, потому что после сдачи материала все ждут, что редактор возьмет этот микрофон и гаркнет в него имя автора на весь отдел, вызывая на ковер: объяснять допущенные двусмысленности и ошибки. По одному звучанию голоса из микрофона молодой репортер легко мог понять настроение редактора: если тон отрывистый, командный — «Мистер Габерман!» — значит, к нему всего один небольшой вопрос, который шеф хочет спешно обсудить и перейти к другим делам и в другом месте; но если главный редактор тяжело растягивает фамилию: «Мистер Г а б е р м а н!» — значит, он еле сдерживается и дело крайне серьезное.

Через двадцать пять минут Габерман увидел, как Розенталь входит в отдел городских новостей и направляется к своему столу. Габерман опустил голову и услышал усиленный микрофоном голос — протяжный, печальный, отдающий безнадежностью:

— Мистер Г а б е р м а н.

Габерман поднялся и зашагал по длинному проходу мимо выстроившихся рядами пустых столов, внезапно вспомнив курс сценарного мастерства, который он прослушал у Пэдди Чаефски. Он пожалел, что у него нет камеры, чтобы панорамной съемкой помещения запечатлеть напряжение этой сцены.

— Садись, — сказал Розенталь.

Габерман сел и сразу услышал:

— Ты никогда ничего больше не напишешь для этой газеты.

Габерман уже осознал реальность происходящего, но все-таки предпринял последнюю попытку напомнить Розенталю о работе, сделанной им в Сити-колледже, о множестве эксклюзивов и историй. Розенталь перебил его:

— Да-да, а потом ты повел себя невероятно глупо. Я поддерживал тебя, писал докладные про тебя, через год-другой тебя бы взяли в штат. А ты меня выставил идиотом, и всех нас в «Times» заодно!

Потом голос его смягчился, в нем послышались грустные нотки. Розенталь объяснил, что новости — это самое главное, самое неприкосновенное, что есть в «Times». Люди должны верить каждому слову, и никаким подтасовкам не будет прощения. Более того, продолжал Розенталь, если простить Габермана, пострадает общая дисциплина, ведь каждый потом сможет допустить ляп и сказать: «Но Габерману-то с рук сошло!»

Последовала пауза. После Розенталь опять сменил интонацию: Габерману есть, на что надеяться, — просто не в «Times». Талант у него имеется, надо лишь принять тот факт, что роман с Серой Богиней окончен, и решительно идти дальше, делать карьеру где-нибудь в другом месте.

С теплотой и энтузиазмом Розенталь говорил еще минут пять, потом оба встали и пожали друг другу руки. Потрясенный Габерман пошел писать заявление об увольнении. Клифтон Дэниэл был в курсе дел — Розенталь с ним уже переговорил, равно как и с другими редакторами.

Сдавая заявление, Габерман чувствовал, что весь отдел городских новостей наблюдает за ним. Он не стал мешкать, а быстро вышел из помещения и нажал кнопку лифта в холле. К своему удивлению, он заметил бегущую за ним долговязую фигуру. Артур Гельб.

— Клайд, постой!

Под влиянием «старой гвардии» Габерман не особенно жаловал Гельба, но теперь неожиданно увидел в его глазах искреннее сочувствие. Гельб сказал юноше, что мир на этом не кончается, что еще наступят светлые дни. Габерман от души поблагодарил его; он был очень тронут.

Потом он спустился в лифте на первый этаж и, не задержавшись в вестибюле ни перед суровой статуей Адольфа Окса, ни возле группы его приятелей, которые как раз входили во вращающиеся двери, вышел из здания. Он вернется в Сити-колледж на последнюю осеннюю сессию, получит диплом, а потом подумает, что делать дальше. На следующий день в «Times» появилось опровержение — совсем небольшой абзац, который, тем не менее, подтвердил, что, как бы ни менялись местами люди, как бы ни изменялись идеи, кое-что в «Times» остается неизменным. Текст, написанный Клифтоном Дэниэлом, гласил:

В среду «The New York Times» опубликовала список наград и премий, врученных на актовом дне Сити-колледжа. В них включена «Премия Бретт». Такой премии не существует. Это был розыгрыш репортера. «Times» весьма сожалеет о появлении на ее страницах ложной информации.

Принципиально не буду обновлять — живу больше года с единичкой в уведомлениях, зато с Твиттером, а не с Иксом, значит, смогу прожить и с двоечкой, зато с Букмейтом.

Все проблемы, даже самые безумные, сводились к одному вопросу: что делать, если жизнь ужасно запутанна, а виноваты в этом вы сами? И ответ всегда был один: найдите в себе силы и сделайте хоть что-нибудь, а друзья помогут.

https://kinoart.ru/texts/dzhoui-delitsya-edoy-druzya

Я никогда не был фанатом «Друзей», но отрицать значение этого сериала для истории бессмысленно, конечно.

Случилось страшное: не хватало пяти страниц. И что делать? В «Иностранке» этого романа не было, мне пришлось домысливать самому. И пока не появились новые переводы, лет двадцать все читали полу-Кинга, полу-Эрлихмана. Причем там драматическая была сцена — убийство главного вампира. Потом оказалось, что мы с Кингом почти одинаково ее написали.

https://gorky.media/context/stiven-king-ne-uspeval-pisat-s-toj-skorostyu-s-kotoroj-my-perevodili/

Ну всё, теперь он сам себе лейбл, и он не остановится, хана всем!

23 октября у нас выступят хмыров и Татьяна Овсиенко. Не на одной площадке (первый в «Подземке», вторая в «Отдыхе»), хотя я, увидев афиши с одной и той же датой, не могу избавиться от мысли, какими бы были их возможные фиты.

Посмотрел ради интереса, чьи еще концерты в Новосибирске запланированы на тот же вечер, а там раздолье: в ЛДС «Сибирь» — Xolidayboy, в «Максимилиансе» — «Мираж», в Bla Bla Bar — Big Baby Tape. И это лишь те, чьи названия мне хоть что-то говорят!

Короче, я иду в «Подземку» и вам советую. Как поет сам хмыров, «у меня в Амстердаме был выбор — дуть или в музей». Хорошо, когда этот выбор есть.

Вспомнил идеальную последнюю полосу моего предпоследнего номера газеты «Студенческий город». Кроме прочего, очевидно, насколько мы все были адептами журнала «Афиша».

Обнаружил, что опубликованная на прошлой неделе картинка уже появлялась здесь три года назад, но я об этом, естественно, забыл.

Редакция приносит извинения за эту весьма досадную оплошность (которую, конечно, не обнаружил бы никто, кроме меня, но мне это важно) и посыпает голову пеплом.