Услышав, что я читаю книгу «Как накормить диктатора», мой друг пошутил: «Пригожин написал?». Нет, из российских правителей в книге упоминается лишь один — вскользь, в главе о Хуссейне: тот «равнялся на Сталина и любил перечитывать его биографию». Журналист Витольд Шабловский встретился с бывшими поварами диктаторов Кубы, Уганды, Ирака, Камбоджи и Албании, узнав, чем лакомились те, чьи подданные в это время буквально умирали от голода. С оценочностью нетрудно переборщить (я не нарочно!), но автор справляется. И дает слово тем, кого мало кто спросил бы — отличная журналистская работа. «Ни в одной другой стране мир кулинарии не переплетался столь тесно с миром политики»: тайную спецоперацию США, сбросивших на Камбоджу более 500 000 тонн бомб, цинично назвали «Меню» (фазы этой СВО носили названия приемов пищи; как и главы книги), а при Пол Поте «жены четырех из пяти важнейших людей режима трудились на кухне». Почитаешь о любимых блюдах Фиделя (тут есть рецепты) и захочешь на кухню сам. И чтобы диктатур — не было.

С каждым годом становилось все хуже. У всех во дворце погиб кто-то из знакомых. Люди, которых мы знали лично, исчезали без вести. Потом их находили мертвыми, с отрезанными руками, ногами, ушами, языками.

Ты спрашиваешь, как я мог готовить для такого чудовища. У меня было четыре жены, пятеро детей. Амин привязал меня к себе так, что я не мог уйти; я даже не заметил, как он это провернул. Без его денег я бы не справился. Я полностью от него зависел, и он об этом знал. Точно так же он делал зависимыми от себя охранников, министров и даже друзей.

Еще я понимал, что ничем не могу помочь людям, которых он убивает. Ну а как? Отравить Амина? Меня бы тоже убили, а откуда взять уверенность, что следующий президент не займется тем же?

Все во дворце знали, что мы работаем на безумца, который может расстрелять нас от нечего делать. Однако ничего такого не происходило вплоть до истории с пловом.

А история такова. Однажды я приготовил очень сладкий плов с изюмом. Это простое блюдо: варишь рис, добавляешь изюм, под конец сыплешь корицу. Мосес Амин, унаследовавший аппетит от отца, сожрал столько, что чуть не лопнул, и у него ужасно разболелся живот.

Амин решил, что его сына отравили. Он заметался по дворцу с криком: “Если с ним что-то случится, я вас всех убью!”

Я не стал ждать развития событий. Взял ребенка, вывел его через черный ход, и мы поехали в больницу Мулаго. Пришли к врачу, который лечил семью президента, и он начал надавливать мальчику на живот. А я тем временем попросил телефонистку соединить меня с дворцом.

Амин сходил с ума. Он орал: “Poison! Poison! Отрава! Отрава!”

Все были уверены, что я на самом деле отравил маленького Амина. И что я сбежал, а они из-за меня погибнут. Поэтому услышав мой голос, начальник администрации сразу передал трубку президенту. Позже я узнал, что в одной руке он держал телефонную трубку, а другой рукой приставил пистолет к голове кого-то из поваров.

Тем временем доктор продолжал надавливать мальчику на живот, пока тот вдруг громко не пукнул.

— Мне гораздо лучше, — сообщил ребенок.

Врач отчитался перед Амином, что с мальчиком все в порядке, просто он слишком много съел и еще какое-то время его будет пучить.

Несколько недель Амин считал это отличной шуткой. Каждый раз, завидев меня, он начинал смеяться, радостно хлопал меня по спине и кричал:

— Пук-пук!

Мне же было совсем не до смеха. Не сохрани я хладнокровие, не помчись с Мосесом в больницу, меня могло бы уже не быть в живых.

* * *

В Кампале до сих пор поговаривают, будто Амин пил кровь убитых им людей. И ел куски их печени. Якобы так он поступил с Чарльзом Арубе — начальником штаба, попытавшимся свергнуть Амина. “В мою бытность министром здравоохранения Амин несколько раз настаивал, чтобы его оставили наедине с телами его жертв <… > Разумеется, никто не знал, что он там делает”, — пишет Генри Киемба. “Большинство людей в Уганде верит, что дело в ритуалах крови”.

Никто своими глазами не видел, как президент ест человеческое мясо. Даже Киемба, написавший свои воспоминания вскоре после того, как Амин пытался его убить, не пишет, что президент был каннибалом. Вокруг этой славы только пересказы да пересуды.

Но ведь я нахожусь возле первоисточника! Кого еще спрашивать о каннибализме Амина, если не Отонде Одеру, его бессменного повара?

Пообщавшись с ним неделю, я наконец набираюсь смелости.

— Многие говорят, что Амин был каннибалом… — начинаю я.

Одера делает глубокий вдох. Видно, что он ждал этого вопроса. С минуту он думает, сидя на ящике под большим деревом, где мы ведем наши многочасовые беседы. И наконец произносит:

— Богом тебе клянусь, я ни о чем таком не знал. Конечно, я слышал сплетни. Меня не раз спрашивали, готовил ли я для него человеческое мясо. Нет. Такого никогда не было. Я никогда не видел мяса, в происхождении которого не был бы уверен, которого не купил бы лично. Закупками занимался только я.

И Отонде начинает плакать.

Слезы капают с подбородка на клетчатую рубашку. Он пристально смотрит на меня, словно проверяя, верю ли я ему. Словно в голове у него не умещается мысль, что он должен отвечать на подобные вопросы.

Кстати, вы знали, что она рисовала весь комикс в традиционной технике? Карандаш, бумага, акварель? Я с 2020 года рисую только на айпэде, и у меня это просто в голове не укладывается. Столько труда!

https://makersofsiberia.com/rabotyi/giant-ants-nsk.html

Новосибирск останется в истории литературы благодаря гигантским муравьям Терлецкого и Чащиной — так ему, Новосибирску, и надо.

В «Утомленных солнцем — 2» раскрывается до конца то эпическое великолепие чуши, которое Михалков открывает в «Сибирском цирюльнике»: русская победа — это победа над здравым смыслом.

https://www.kommersant.ru/doc/6283694

Автор замечательно формулирует разницу между конъюнктурщиком и конформистом: последний говорит о сложившейся ситуации не «так должно быть» или «так не должно быть», а «так получилось».

У меня скоро выйдет книга в издательстве «Сеанс», и я там привожу пример, который моя коллега Наташа Замахина рассказывает своим студентам про «Кабаре». Как там только с помощью костюмов решен образ наползающего на страну фашизма. В начале там все посетители — в белых манишках, в белых жилетах, в черных фраках, такие пингвины сидят. Потом в некоторых местах появляется коричневый цвет, а в конце — уже весь зал состоит из вот этой горчичной формы. И это по-настоящему страшно.

https://www.kommersant.ru/doc/6295045

Интересно про костюмы в фильмах Балабанова и ту самую чекистскую форму в «Капитане Волконогове».

Экспортные шумовские «матрешка-балалайка» должны быть необычными, немного экзотичными, они так или иначе вызывают интерес. Список знаковых фигур из «Русских маяков» может позволить себе любую эклектику и тавтологию, они тут не для интереса, а для самоподзавода: мы в одном ряду с Циолковским, Левитаном, etc., а значит, мы все великие.

https://www.kommersant.ru/doc/6283696

Сегодня официально день ссылок на «Коммерсантъ-Weekend», да.

Петербург — это всегда инъекция ретро. Даже если это ретро, укорененное в ближайшем прошлом. <…> Нева течет, а вот время в Петербурге замерло. Это батин город.

https://www.kommersant.ru/doc/6282988

Вспоминая летом Петербург в кино, забыл недавний «Азазель», крутое переосмысление питерского мифа.

Переслушиваю дебютный альбом «Блестящих», крайне интересный в музыкальном плане. Эстрадную попсу группа начала исполнять со второй пластинки («Этой ночью с тобой мы танцум ча-ча-ча!» — это уже оттуда), первая же похожа на клубную дискотеку девяностых — там звучат и хаус, и джангл, и чуть ли не рейв. Моднейший «Птюч» даже поставил девушек на обложку, хотя интервью в самом журнале было абсолютно дурацким. Главные хиты «Цветы», «Посмотри на небо» и «Там, только там» (я бы выделил еще трек «Хаус мажор») и сейчас звучат как минимум нестыдно; жаль, что девяностые у большинства ассоциируются с другой музыкой. «Первый альбом целиком записали в кладовке в двухкомнатной квартире. Завешивали всё куртками и пальто, чтобы была нормальная звукоизоляция, а оборудование стояло в спальне, — рассказывал продюсер группы Андрей Грозный в интервью для книги об истории русской поп-музыки. — Бабушка снизу приходила и жаловалась: “Выключите компрессор — вы что, здесь деньги печатаете?” И я думал: “Пожалуй, да, именно что печатаем”».

Когда 20 лет назад я был моложе, худее и симпатичный, мне очень нравилось верить, что я похож на Чендлера из «Друзей». И потому что Чендлер в «Друзьях» самый классный, и потому что молодой Мэттью Перри ужасно красивый. Про его дружбу с наркотиками и алкоголем я узнал сильно позже. Вчера 54-летний Мэттью Перри умер, и его смерть говорит о том, что молодость кончилась, больше того факта, что в феврале мне 40.

Героиня возвращается в поселок на границе с Казахстаном, чтобы решить квартирный вопрос (отец умер, ушедшая от них в матушки мать отказалась от жилплощади, но есть тетка и двоюродный брат, который готов убить за кв.метры) и заодно решиться окончательно повзрослеть. Стартовав с похорон трехлетнего ребенка (вы давно не читали столь же жуткого описания смерти), роман «Отец смотрит на запад» стремительно становится эффектным постхоррором про то, как «вывезти девочку из деревни, иначе девочка не вывезет». Если на старте Екатерину Манойло все называли «казахским Стивеном Кингом», то теперь спрашивают о феминизме, постколониальности и прототипах персонажей. «Когда я пишу, я действую в интересах литературы»: Манойло называет свой роман «лоскутным одеялом из пережитых и выдуманных мною историй», «автофикшеном с допущениями». Читая «Отца», не раз думал, как мне повезло, что у меня не было таких родных. И как важно помнить, что есть и такие люди, а не только те, с кем ты привык общаться. Более того, первых точно больше.

Плеер с заветной кнопкой записи и целая гора кассет стали для Кати пропуском в мир звуков. Она поняла, что человек слышит лишь малую часть того, что звучит вокруг него. Соловьиная трель, даже если ее перекрывает треск гравия под колесами, остается соловьиной трелью. Никто, когда закрывает кухонный ящик со столовыми приборами, не обращает внимания, что ложки звенят, будто клавесин. Сильный ливень звучит как рев мотора, а небольшой дождь — как помехи в старом телевизоре. Бульон в кастрюле бурлит как ворчливый старик, пыхая крышкой, а чайник кипит с интонацией возмущения. Каждая ступень лестницы имеет свой голос, верхняя скрипит басовито, а четвертая повизгивает. И если это знать, то, услышав характерный звук и поняв, на какую ступень бабушка поставила ногу, можно успеть спрятать книжку, которую Катя тайком читает с фонариком.

Ирина Рудольфовна не успевала покупать для внучки чистые кассеты, и Катя стала тайком записывать звуки поверх оперных спектаклей. Она охотилась за редкими звучаниями, часами пропадала с плеером на улице или приставала к одноклассникам с просьбой сказать что-нибудь в микрофон. Из любопытства они соглашались, но, стесняясь, выдавали первое, что приходило на ум.

— У попа была собака, он ее любил. Она съела кусок мяса, он ее убил! — декламировал Пашка Постников, а потом начинал гавкать.

— Абатова дура! — кричала отличница Маринка.

— А что сказать? Ты задай вопрос! — нерешительно бубнил Вовка Лепилин.

— Тетя Катя всех покатит перекатит выка… — скороговоркой тараторил Талдыкин.

— Талдыкин, не талдычь! — перебивал Пашка и получал от Кати шуточный подзатыльник.

Она злилась, потому что громкий Пашкин голос перекрыл невнятное бормотание Талдыкина.

Катя мечтала о технике, которая могла бы записывать все звуки, которые происходят здесь и сейчас, на разные кассеты. Чтобы можно было отделить звонок на перемену от радостных воплей класса и строгого голоса учителя.

Постепенно Катя собрала образцы голосов всех одноклассников и всех учителей. Она не могла объяснить, зачем это делает. Ей казалось, что, когда она слышит голос человека в записи, она чувствует его лучше, чем когда общается с ним лично. Включала кассету, закрывала глаза, слушала и понимала, что Пашке дома невесело, что ему никогда невесело. А отличница Маринка вовсе не такая правильная и примерная, как кажется. Но больше всего Катю заинтриговала запись урока истории: ей стало ясно, что Ирине Рудольфовне не нравится преподавать в школе.

За два года Катина привычка все записывать на плеер стала заметна всем, особенно одноклассникам. Они-то и прозвали ее звукарем. Она думала обидеться, но Ирина Рудольфовна объяснила, что так называется специальный человек, который сопровождает спектакли школьного театра музыкой и разными шумами. Приглашение исполнить какую-нибудь роль для старшеклассников гарантировало автомат по литературе, освобождение от уроков на время генеральных репетиций, шанс съездить в Москву на фестиваль и попасть в местную газету. Бонусом шла зависть остальных ребят.

Театром руководил не учитель литературы, как это было в других школах, а режиссер московской экспериментальной студии. Фамилия его была Орлов. Но в учительской между собой его ласково называли Канарейкой.

Обычно он появлялся в школе раз в неделю. Стремительно парковал маленький джип яркого канареечного цвета у крыльца, стремительно пролетал мимо старшеклассников и так же стремительно врывался в актовый зал. Студийцы тут же закрывали дверь и никого больше не впускали. К Орлову никто никогда не опаздывал.

Перед репетицией он сбрасывал твидовый пиджак и проводил разминку для актеров, вприпрыжку нарезая круги по сцене и изредка показывая движения. Чаще он объяснял голосом.

— Красим забор, активнее красим, — командовал Орлов. — Покрасили! Перетягиваем невидимый канат. Он невидим, но осязаем!

Однажды Ирина Рудольфовна поддалась уговорам Кати и попросила у Орлова дозволения прийти к нему на репетицию с внучкой. Тот хотел отказать, но, узнав, что девчонка интересуется звуками, а не грезит актерской карьерой, удивился, смягчился и разрешил.