Главный признак крутейшего нон-фикшена для меня — читается как фикшен. Не в том смысле, что есть ощущение вымысла (хотя и удивляешься, вспоминая, что всё основано на реальных событиях). Я о скорости прочтения: хороший фикшен легко могу прочитать за несколько часов, но мало какой нон-фикшен заставит меня так же забыть обо всём на свете. Пример — «Что-то не так с Гэлвинами». Из той же серии — очерки из «Фрэнк Синатра простудился» Гэя Тализа.

59-летнего главу клана Бонанно похищают на улице Нью-Йорка. 17-летний будущий владелец секс-шопа мастурбирует на фото в журнале. 30-летний Питер О’Тул летит в Ирландию. 84-летний Тони Беннетт записывает дуэт с Леди Гагой. 49-летний Фрэнк Синатра не дает интервью. Каждый очерк — как увлекательный художественный рассказ, впечатляющий детальным погружением. Журналист должен писать так, чтобы текст, как пьесы Чехова, читали с интересом века спустя, убежден Тализ: «Гребаному “Вишневому саду” сто лет, Америка уже устала от этой сраной пьесы, а ее все показывают! Делайте так же!»

Габерман вперил взгляд в устрашающий серебристый микрофон на столе клерка: всей газетной молодежи это устройство внушает страх, думал он, потому что после сдачи материала все ждут, что редактор возьмет этот микрофон и гаркнет в него имя автора на весь отдел, вызывая на ковер: объяснять допущенные двусмысленности и ошибки. По одному звучанию голоса из микрофона молодой репортер легко мог понять настроение редактора: если тон отрывистый, командный — «Мистер Габерман!» — значит, к нему всего один небольшой вопрос, который шеф хочет спешно обсудить и перейти к другим делам и в другом месте; но если главный редактор тяжело растягивает фамилию: «Мистер Г а б е р м а н!» — значит, он еле сдерживается и дело крайне серьезное.

Через двадцать пять минут Габерман увидел, как Розенталь входит в отдел городских новостей и направляется к своему столу. Габерман опустил голову и услышал усиленный микрофоном голос — протяжный, печальный, отдающий безнадежностью:

— Мистер Г а б е р м а н.

Габерман поднялся и зашагал по длинному проходу мимо выстроившихся рядами пустых столов, внезапно вспомнив курс сценарного мастерства, который он прослушал у Пэдди Чаефски. Он пожалел, что у него нет камеры, чтобы панорамной съемкой помещения запечатлеть напряжение этой сцены.

— Садись, — сказал Розенталь.

Габерман сел и сразу услышал:

— Ты никогда ничего больше не напишешь для этой газеты.

Габерман уже осознал реальность происходящего, но все-таки предпринял последнюю попытку напомнить Розенталю о работе, сделанной им в Сити-колледже, о множестве эксклюзивов и историй. Розенталь перебил его:

— Да-да, а потом ты повел себя невероятно глупо. Я поддерживал тебя, писал докладные про тебя, через год-другой тебя бы взяли в штат. А ты меня выставил идиотом, и всех нас в «Times» заодно!

Потом голос его смягчился, в нем послышались грустные нотки. Розенталь объяснил, что новости — это самое главное, самое неприкосновенное, что есть в «Times». Люди должны верить каждому слову, и никаким подтасовкам не будет прощения. Более того, продолжал Розенталь, если простить Габермана, пострадает общая дисциплина, ведь каждый потом сможет допустить ляп и сказать: «Но Габерману-то с рук сошло!»

Последовала пауза. После Розенталь опять сменил интонацию: Габерману есть, на что надеяться, — просто не в «Times». Талант у него имеется, надо лишь принять тот факт, что роман с Серой Богиней окончен, и решительно идти дальше, делать карьеру где-нибудь в другом месте.

С теплотой и энтузиазмом Розенталь говорил еще минут пять, потом оба встали и пожали друг другу руки. Потрясенный Габерман пошел писать заявление об увольнении. Клифтон Дэниэл был в курсе дел — Розенталь с ним уже переговорил, равно как и с другими редакторами.

Сдавая заявление, Габерман чувствовал, что весь отдел городских новостей наблюдает за ним. Он не стал мешкать, а быстро вышел из помещения и нажал кнопку лифта в холле. К своему удивлению, он заметил бегущую за ним долговязую фигуру. Артур Гельб.

— Клайд, постой!

Под влиянием «старой гвардии» Габерман не особенно жаловал Гельба, но теперь неожиданно увидел в его глазах искреннее сочувствие. Гельб сказал юноше, что мир на этом не кончается, что еще наступят светлые дни. Габерман от души поблагодарил его; он был очень тронут.

Потом он спустился в лифте на первый этаж и, не задержавшись в вестибюле ни перед суровой статуей Адольфа Окса, ни возле группы его приятелей, которые как раз входили во вращающиеся двери, вышел из здания. Он вернется в Сити-колледж на последнюю осеннюю сессию, получит диплом, а потом подумает, что делать дальше. На следующий день в «Times» появилось опровержение — совсем небольшой абзац, который, тем не менее, подтвердил, что, как бы ни менялись местами люди, как бы ни изменялись идеи, кое-что в «Times» остается неизменным. Текст, написанный Клифтоном Дэниэлом, гласил:

В среду «The New York Times» опубликовала список наград и премий, врученных на актовом дне Сити-колледжа. В них включена «Премия Бретт». Такой премии не существует. Это был розыгрыш репортера. «Times» весьма сожалеет о появлении на ее страницах ложной информации.

Принципиально не буду обновлять — живу больше года с единичкой в уведомлениях, зато с Твиттером, а не с Иксом, значит, смогу прожить и с двоечкой, зато с Букмейтом.

Все проблемы, даже самые безумные, сводились к одному вопросу: что делать, если жизнь ужасно запутанна, а виноваты в этом вы сами? И ответ всегда был один: найдите в себе силы и сделайте хоть что-нибудь, а друзья помогут.

https://kinoart.ru/texts/dzhoui-delitsya-edoy-druzya

Я никогда не был фанатом «Друзей», но отрицать значение этого сериала для истории бессмысленно, конечно.

Случилось страшное: не хватало пяти страниц. И что делать? В «Иностранке» этого романа не было, мне пришлось домысливать самому. И пока не появились новые переводы, лет двадцать все читали полу-Кинга, полу-Эрлихмана. Причем там драматическая была сцена — убийство главного вампира. Потом оказалось, что мы с Кингом почти одинаково ее написали.

https://gorky.media/context/stiven-king-ne-uspeval-pisat-s-toj-skorostyu-s-kotoroj-my-perevodili/

Ну всё, теперь он сам себе лейбл, и он не остановится, хана всем!

23 октября у нас выступят хмыров и Татьяна Овсиенко. Не на одной площадке (первый в «Подземке», вторая в «Отдыхе»), хотя я, увидев афиши с одной и той же датой, не могу избавиться от мысли, какими бы были их возможные фиты.

Посмотрел ради интереса, чьи еще концерты в Новосибирске запланированы на тот же вечер, а там раздолье: в ЛДС «Сибирь» — Xolidayboy, в «Максимилиансе» — «Мираж», в Bla Bla Bar — Big Baby Tape. И это лишь те, чьи названия мне хоть что-то говорят!

Короче, я иду в «Подземку» и вам советую. Как поет сам хмыров, «у меня в Амстердаме был выбор — дуть или в музей». Хорошо, когда этот выбор есть.

Вспомнил идеальную последнюю полосу моего предпоследнего номера газеты «Студенческий город». Кроме прочего, очевидно, насколько мы все были адептами журнала «Афиша».

Обнаружил, что опубликованная на прошлой неделе картинка уже появлялась здесь три года назад, но я об этом, естественно, забыл.

Редакция приносит извинения за эту весьма досадную оплошность (которую, конечно, не обнаружил бы никто, кроме меня, но мне это важно) и посыпает голову пеплом.

22-летний Арсен из Махачкалы, который «спустя три месяца активной работы внештатным репортером понял, что хорошо быть в Дагестане журналистом, которому не нужно заниматься журналистикой», волею случая оказывается в горном селе, где произошло жестокое убийство (бывшего прокурора и трех его дочерей зарезали в их доме), и втягивается в расследование из желания заполучить эксклюзив (сначала) и наказать виновного. Пять лет спустя, все еще мучаясь кошмарами из-за пережитого, он вновь приезжает в то село, чтобы узнать, что настоящий убийца до сих пор на свободе.

В рецензиях на роман «Холодные глаза» упоминают скандинавский нуар (как из-за зимнего сеттинга, так и из-за сложных персонажей) и региональный пиар (Дагестан — терра инкогнита). Ислам Ханипаев не делает вид, что до него не было «Снеговика», «Воспоминаний об убийстве» или всех «герметичных детективов про смерти в снегах», но работает с не новой сюжетной матрицей так увлеченно и так по-своему, что за ним дико интересно наблюдать. Хорошо, получается, работает.

Иногда бывает так, что один взгляд ставит все на свои места. Будто кусочек пазла, которого не хватало. И именно это, этот момент истины я почувствовал, когда выглянул из окна и увидел виновника всех ужасов, через которые мы проходили все эти годы. Я сразу понял, что это он, ведь таким я его и представлял. Сидящим где-нибудь в полном умиротворении, понимающим, что добился того, чего хотел. Наслаждающимся неизбежным концом — попаданием в руки правосудия. Ахмад таким и выглядел. Он сидел спокойно на скамейке, отправив поплавок в плавание по водной глади.

— Заур, — сказал я, глядя в окно.

Он посмотрел и, не выдав никаких эмоций, бросил:

— Пошли.

Мы спустились вниз и вышли из дома. Сделав вдох, я испытал такое наслаждение, будто все это время находился в вакууме. Мне хотелось надеяться, что это последний раз в жизни, когда я вдыхал запах разлагающегося тела, но, конечно, уже тогда я понимал, что буду помнить его еще долго. Так бывало всегда. Увидев, услышав, почувствовав что-то, я мог сразу констатировать, что это событие запечатлеется в моей памяти надолго. Так было с лицом Асият и с воем бабушки убитых девочек, так было с криком падающего в бездну охотника, и так будет с этим запахом.

На секунду я испугался, что Ахмад исчезнет, пока мы будем обходить дом, как в фильмах ужасов, но он продолжал сидеть на скамейке, аккуратно приделанной к двум почти симметричным яблоням.

— Ахмад? — окликнул Заур, и я не понял, зачем предупреждать его о нашем приближении.

Да, он, вероятно, знает, что мы тут, но зачем его оповещать, ведь он сейчас повернется и застрелит нас к чертям собачьим. Мой план мне нравился больше: подойти сзади и стукнуть старика по затылку моим бревнышком, а для уверенности пырнуть несколько раз ножичком. И мне ни на секунду не было его жаль. После всего сделанного, после стольких убитых. Зачем? В чем смысл? Прямо сейчас вся эта история собралась воедино: опытный сотрудник полиции, очевидно, владеющий как ножом, так и пистолетом, старый, но знающий все приемы самообороны, он вполне был способен на эти убийства. И смерть Грубияна, который заглотил наживку и приехал сюда, в горы, отдохнуть с уважаемым коллегой. Грубиян, вероятно, был в списке тех, кого ожидала месть. За Гасана? При чем тут начальник районной полиции? Очевидно, что он был как связан с Хабибом. Столько вопросов, но я был уверен, что мы найдем все ответы. Тут все друг другу братья.

— Ахмад, — повторил Заур, медленно его обходя.

Лицо бывшего следователя не выражало такой злобы, как мое. Возможно, он не понимал, что происходит, не понимал, что мы прямо сейчас возьмем виновника наших мучений. Жестом руки он отправил меня в обход с другой стороны. Пожалуй, сейчас было бы в тему сказать что-нибудь киношное, типа «Сдавайся, тебе некуда бежать!», но бежать он и не собирался. И не потому, что он — злой гений — сделал все, что хотел (а он не сделал, ведь в списке оставались еще мы с Зауром), и нашел свое успокоение. Нет. Ахмад не собирался бежать, потому что мертвые не бегут. Можно было бы предположить, что он решил покончить с собой после содеянного, но вряд ли он сам умудрился затолкать лезвие ножа себе в гортань.

Надежда больше никогда не вдыхать трупный запах развеялась, когда ветер сменил направление и подул в мою сторону, и эта отрава вновь ворвалась в мои легкие. Бревно вывалилось из обмякших рук. Ухватившись за ствол яблони, я медленно сполз вниз и, будто так и планировалось, присел на скамью рядом с разбухшим сине-зеленым телом. Мухи, не согласные с моим решением, маленьким черным облачком поднялись вверх и, повозмущавшись, вернулись. Мой взгляд медленно скользнул по Ахмаду и застыл на его руке, где не хватало пальца. Как сказал Зауру судмедэксперт, пальцам было минимум два дня. Оба мужские. Один принадлежал пожилому человеку, другой молодому.

Удочка продолжала едва заметно покачиваться. Ее ручка была туго притянута ремнем к телу покойника, а само тело держалось за счет толстой рогатины, подпиравшей его.

Обессиленный, я посмотрел на Заура, а тот глядел на уходящее за еще более высокие горы солнце, заливавшее это прекрасное место оранжевым светом.

Жить в промышленном городе по умолчанию значит, что вокруг тебя будут производства и последствия их работы. Проблемы с экологией в Норильске преувеличены, я думаю. У меня не было выбора, где родиться и вырасти, но я осознанно выбираю жить здесь дальше.

https://makersofsiberia.com/rabotyi/norilsk-by-pryadko.html

Необъяснимой любовью полюбил этот город сразу же, как пять лет назад прилетел туда впервые. В паблике Леонида Прядко — еще больше норильских фотографий.

Еще в референсах была «Маленькая мисс Счастье». Мне нравится, когда о травмах рассказывают с юмором, и я пыталась эту «сандэнсовскую» интонацию в своем кино удержать.

А что это такое для вас — «сандэнсовская» интонация?

Это то, что я больше всего в кино люблю,— sweet bitter, сладкая горечь. Когда все как будто и хорошо заканчивается, но, пока ты смотрел кино, твой мир как-то усложнился, и ты с этой сложностью, с этим новым знанием пошел жить дальше.

https://www.kommersant.ru/doc/7182558

Неплохо сформулировано, и вообще интервью хорошее.

Шестнадцать лет назад меня этот «документальный роман», помню, немного выбесил. Выстраивание текста из фрагментов интервью я посчитал читерством со стороны автора: чего он прячется за чужую речь? Сильно позже узнал, что это достаточно распространенная манера для такого нон-фикшена, и осознал, что она сложнее обычного нарратива.

Захотел перечитать книгу Бориса Барабанова, когда два года назад удалось познакомиться с Сергеем Шутовым. Когда пересмотрел сам фильм в январе этого года. Когда же на битфестовском доке о Кейве вспомнил фразу «А это певец мой любимейший — Ник Кейв», решил, что хватит уже откладывать, бери и перечитывай. И в 40 лет история создания «Ассы», надо сказать, объемнее воспринимается, чем в 24. Не потому что по возрасту ты ближе к Крымову, чем к Бананану (на момент съемок Говорухину 50, Африке 20, Соловьеву 42), просто значимость фильма как знакового события как-то более очевидна. И, судя по всем этим «внутрякам», откровениям и байкам, героям книги жутко повезло: в их жизнях случилась «Асса».

Когда Боря Гребенщиков начинал запись саундтрека к «Ассе», я мосфильмовским звукорежиссерам ничего о специфике композитора не говорил, мы просто заплатили деньги за смену, оформили все жировки и назначили первую смену, как обычно, на девять часов. В девять никто не пришел, в десять тоже, но к одиннадцати появилось ощущение какого-то махновского налета на очень добропорядочное государственное учреждение. Пришел весь тогдашний состав «Аквариума», причем все — с девушками и с пивом. Точнее, они все сели на пол и кого-то послали за пивом. И по студии сразу пошла молва, народ стягивался на них смотреть, как в зверинце. Ведь все знают, что музыканты вообще-то сидят за пультом, у них стоят ноты...

Но поскольку я со всеми, кто был на «Мосфильме», работал уже к тому времени лет десять, все делали вид, что так и надо. Как будто музыканты всегда сидят на полу, всегда посылают за пивом и всегда записывают музыку с девушками. Я спросил музыкантов: «Как вы сядете — в кружочек или квадратиком? » Они говорят: «Да мы, наверное, сначала по одному инструменту начнем записывать, у нас время-то есть». Я говорю: «Есть, ну, тогда давайте ноты». — «Нет, мы без нот пишем, показывайте на экране, к чему там нужна музыка». С точки зрения профессии кинокомпозитора все это был бред сивой кобылы.
Как это — я буду смотреть, что играть? А они смотрели и сочиняли по таперскому принципу: «А тут — ты, а тут — я, а тут мы бухнем, а тут трахнем, а тут посвистим, а тут — та-та-та...» Они все как-то оживились, девушек своих прогнали, пиво пить перестали и стали необыкновенно споро и толково работать.

На «Мосфильме» была такая Мина Яковлевна Бланк, музыкальный редактор, которая сделала сотни три картин. И когда «Аквариум» уже заканчивал писать музыку, она говорит: «Борис, для того, чтобы вам получить гонорар, вам нужно обязательно сдать партитуры под расписку в нотную библиотеку». А партитур никаких нет вообще. Но Боря, не дернув ни одним мускулом, говорит: «Хорошо, я завтра принесу партитуры». И вот последний день записи, и она говорит: «Боря, вы принесли партитуры, чтобы я их сдала?» Он: «Да-да, у меня все тут есть». Ну, пришли из нотной библиотеки люди, как обычно, за партитурами, а Борька дает такой альбом с линеечками, и на линеечках оранжевым карандашом нарисована какая-то хреновина — солнышко какое-то встает, потом кораблик какой-то плывет... Мина Яковлевна говорит: «Что это такое?» — «Это партитура наша, я так записываю. У меня своя система». — «Хорошо, распишитесь». И взяла у него эти партитуры.

Во время записи родилась идея издать музыку из фильма отдельным диском на фирме «Мелодия». Я попер на «Мелодию» и говорю: «Вот, у нас есть такая вещь, есть концепция этого диска, все продумано, есть уже и плакат, из которого мы сделаем обложку». Они говорят: «Ну, давайте мы проведем худсовет... или редсовет?.. Но вообще, вы знаете, мы такие пластиночки издаем на таких синеньких гнущихся хуйнях». Я говорю: «Нет, никаких этих гибких штук, я имею в виду совершенно другое — нормальный большой диск». — «А материала хватит?» — «Чего-чего, а материала хватит, у нас много материала». Слухи о том, что нам покровительствует Горбачев, просочились уже и на «Мелодию», и они поняли, что проще сделать вид, что они работают, а потом по ходу это дело как-то проконсультировать и замотать, нежели со мной спорить. Но все-таки они там устроили худсовет, я даже «Аквариум» не звал, сам приехал, подумал, что они опять приедут с девушками и нас всех погонят. Я пришел, а они говорят: «А где композитор?» Я говорю: «Композитор сейчас уже пишет что-то новое, композитору не до нас, он хороший, туда-сюда». И так получилось, что у них не было оснований закрыть это дело. И уже к моменту презентации фильма я получил тираж пластинки.

Где-то в это же время на «Мелодии» вышел первый большой виниловый диск «Аквариума», к которому написал предисловие Вознесенский. Боря подарил мне его и сделал на нем гениальную надпись, дал автограф великой прозорливости: «Дорогому С. С. — отцу новой русской стагнации. Б. Г.». Видимо, в его лице я и вправду имел дело с человеком с большими способностями медиума.

Наследники солиста «Високосного года» Ильи Калинникова выпустили ее «второй альбом», и теперь это не группа одного альбома (великого!). Бывший басист «Високосного года» Павел Серяков недоволен, что с ним это не согласовали, и будет, судя по всему, добиваться удаления альбома со стримингов — слушайте, пока не.