В те годы у меня был вордовский файл на компе. Он назывался «тупик». Он состоял из мыслей-набросков о том, как мне выйти из этого жизненного тупика. Там были названия журналов и издательств, в которые я была готова предложить себя в качестве работника. Были фамилии людей, к которым, по моим понятиям, в самом крайнем случае можно было бы обратиться с вопросом, не могут ли они предложить мне какую-нибудь работу. Были мысли о том, чтобы устроиться администратором в салон красоты, горничной в отель, редактором на ТВ. Особо была выделена идея о том, чтобы осваивать репетиторство — подготовку к ЕГЭ, в первую очередь по обществознанию. В этом файле были ссылки на вакансии курьера, была расписана стратегия как все-таки вернуться к научной работе и защитить диссертацию, оформившись соискателем, мысли о том, чтобы получить второе образование, поступить куда-нибудь в магистратуру. Я думала о возможности работы секретарем, редактором, корректором, школьным учителем, переводчиком на фрилансе, водителем трамвая. Искала варианты сборки косметических комплектов на дому: упаковывать косметику в коробочки, чем больше упакуешь — тем больше заработаешь. Я думала о возможной работе библиотекарем, копирайтером, журналистом, экскурсоводом, няней или гувернанткой. Также я писала в этом файле о тех видах деятельности, которые мне интересны: о желании изучать психоанализ, научиться снимать фильмы и писать сценарии, а также выучить несколько иностранных языков и, кстати, подтянуть мой английский. Это был особый файл, файл-медитация: посмотришь на него — и кажется, что у тебя есть Будущее. По крайней мере, так кажется из той перспективы, когда это твой файл. Когда это чужой файл, и ты смотришь на него — наверное, кажется ровно наоборот: что у автора этого файла нет Будущего.

<…> Почему я плакала иногда на рабочем месте? Не из-за работы, конечно. Я любила свою работу — и в редакции, и преподавательскую, — как старалась любить любую работу, несмотря на ее тщетность, несмотря на усталость, и разочарование, и постоянное желание идти-идти по дороге, а потом лечь, закрыть глаза и умереть. Я ездила преподавать за 1400 рублей в месяц, и у меня иногда не было денег на метро, приходилось просить у родственников на жетон, чтобы добраться до работы. Доживал свои последние годы мой первый брак. Для того чтобы это пережить, мне нужно было вытащить кол из головы. Кол звучал так: если любовь и тем более поженились — это должно быть на всю жизнь. Это был не единственный кол в моей голове. Вся моя сфера идеалов и ценностей была построена как сложная система колов, воткнутых в голову. Заниматься философией и преподавать — это тоже был кол в голове. Поэзия — это даже не кол, это сверхкол, безусловная доминанта. Ну и еще много других колов: любовь к Родине и то, что за границу уезжать жить нельзя; то, что нельзя жить комфортно и в свое удовольствие, а нужно гореть и страдать; то, что энтропию нужно превозмогать творческим сверхусилием; то, что лучше быть душевнобольным, чем адекватным, вменяемым человеком; то, что брать деньги за работу, которую ты любишь, как-то неловко; то, что счастье — это то, чего стоит по возможности избегать. Были и довольно странные колы, например, такой: если у меня есть возлюбленный, надо периодически ебаться с первыми встречными, чтобы мир меня не поймал через эту любовь. Ну и так далее.

Изменилась ли я, избавилась ли от этих колов? Да ни хера! Все мои колы по-прежнему со мной, правда, я над ними поработала, так сказать, пообтесала их, и теперь лучше осознаю их необходимость, а свобода это и есть осознанная необходимость, как говорил мой дедушка. Все мои колы по-прежнему украшают мою голову как своеобразный идеалистический ирокез, и я ими весьма горжусь, потому что мало кто, честно говоря, может похвастаться таким отменным и по-своему классическим набором колов. Только на месте того самого кола, который был про то, что если любовь и тем более поженились — это должно быть на всю жизнь, осталась с тех самых пор какая-то саднящая дыра. И еще у меня появилась способность эти колы вытаскивать и обратно вставлять в свою голову по своему желанию.

#чорныйвоздух

Дооождь в этом маленьком городе, мааленньком городе, как ты писал когда-то. Расстоянье не больше мыши в ладони. Здесь бывают большие ливни, на этот случай куплены сапоги из резины финского производства в ближайшем секонде, на углу улицы, где ты меня ожидал однажды. До сих пор спотыкаюсь, как вижу тебя, твой призрак. Не могу заходить в забегаловку у вокзала, откуда мы посылали селфи друзьям в Одессу, город тогда бомбили. Рядом сидели русские мужики, старые люмпены, обсуждали Путина в его праве. Ты поморщился, и от брезгливости, и от боли, и сказал: уходим.

Как рассказала потом Елена, слух у тебя был, как у летучей мыши. Ты слышал то, что не слышат обычно люди: звуки далёких окраин, пение ангелов, тайные знаки, мучительные, до головной боли. Видел то, что не видят люди. Писал, как люди не пишут. Говорил так, что тебя не понимали, но кажется, это ты специально, чтобы тебя не слишком-то понимали. Чтобы тебя ловили, но не поймали

В день твоих похорон дождь моросил, закрывая деревья, хвойную зелень, часовню, краткий путь за чёрным автомобилем, увозившим тебя в крематорий. Я бы совсем не хотела таких историй. Но тут ничего не поделать. Всё, что я могла поделать, уже неважно. Мне остался твой город. Я поменяла одежду и ряд привычек. Кофе прекрасен, коты и художники тоже. Улица, где ты жил и воспел её, в полном порядке, только свадебные салоны смешат и несколько раздражают: слишком старый район, и откуда здесь столько свадеб. Мы гуляем с собакой Сережи и Вики, идём в пивную, с собакой можно. Ни к кому, ни к чему тебя более не ревную, всё наконец оказалось бессмысленно и ничтожно. Кстати, собака у них из приюта, чёрная, гладкошёрстная, девочка и красотка. Не уверена, успел ли ты познакомиться с нею. Я до сих пор с собаками не так чтобы хорошо умею

Только не снись мне больше в мучениях и тревоге, не домогайся из мира, куда не бывает входа, доступа нет, и домой более нет возврата. Сердце моё, дорогое мне сердце любовника, друга, отца и брата, пепел твой стучит в моё сердце. Каждый и умирал, и умирает, как лох, практически в одиночку. Почку нельзя продать за тебя, а жаль, я продала б свою почку.

Елена Фанайлова

Разбирая различия между двумя видами переносных аудиоустройств: бумбоксом и плеером Walkman, Александр Вехелиа показывает, что оба поначалу воспринимались как «антисоциальные»: первый ассоциировался с шумом, атакующим уши несчастных прохожих, второй — с жестом подростка, который не желает слушать старших, поэтому затыкает уши наушниками. Однако впоследствии плеер стал неотъемлемой частью городского пространства, потому что предлагал границу между приватным и публичным. Парадокс звуковых технологий в том, что они, с одной стороны, создают чудовищный звуковой натиск, характерный для современной жизни, а с другой — позволяют от него укрыться (как можно укрыться с помощью собственной музыки в маршрутке, где по радио играет что-то неприятное и чуждое).

https://syg.ma/@anna-nizhnik/fenomenologiya-pleera-ot-filma-brat-k-rossiyskoy-sovremennosti

Просто на память о мерзкой ситуации, которую пару дней люди обсуждали в фейсбуке, а через пару дней наверняка забудут, как часто бывает с обсуждениями в фейсбуке, а я не хочу и не стану забывать, что писатель Иличевский ведет себя как тупой мудак.

Коллаж тоже из фейсбука, не знаю чей, на авторство не претендую!

Мне было сегодня лет, когда я узнал, что бра — это не только светильники (один такой висел над моей головой все детство, а сейчас висит, с тем же самым абажуром, у нас на балконе), но еще и бюстгальтеры типа пуш-ап, и несколько секунд радовался, что я, вероятно, 22 года неверно понимал в песне «Спасите “Конкорд”» Адриана и Александра строчку «И ты решала десять каверзных вопросов бытия, и самым главным был вопрос “в каких тонах мы купим бра в одну из спален?”», но быстро понял, что раз «из спален», то, наверное, все-таки светильники, и перестал радоваться.

Чтобы лучше понять суть ночного города, нужно двигаться от центра — к окраинам, от туристических районов с их раз и навсегда определенным государством нарративом, выхолощенным и бесчеловечным, — к сомнительным логистическим центрам и лиминальным пространствам пригородов, где «природа» и «культура» вступают в странное противоречие (вновь и вновь), воскрешая в памяти футуристические шедевры прошлого, повествуя о будущем, которое никогда не наступит.

https://gorky.media/reviews/zaryazhennye-pustoty-nochi-murchat-v-neterpenii/

Подумал, что тоже люблю ходить по ночному городу, только не дрейфом, а обязательно куда-то, чтобы у меня была цель дойти. С удовольствием в декабре шел по Москве от «16 тонн» до гостиницы; важно, чтобы ночью в другом городе тебе было куда идти. Когда жил на 1905 года, ходил домой из барчика не по улицам, а дворами — очень люблю теперь этот маршрут и считаю «своим». Дойти ночью «от центра к окраинам» пытался только один раз: дошагал от Ереванской до Восхода, заколебался, вызвал такси. С Маркса на Затулинку доходил пару раз ночью, было дело: весной 2009-го, помню, подпевал «Ундервудам» в наушниках (громко, в голос) и жалел тех, кто уже спит дома, а не шляется, как я. Наличие у ночных променадов конечной цели определяет скорость, темп и ритм движения: нет, смотреть на мир без спешки я тоже люблю, но ночью лучше, чтобы шаги были увереннее.

Лето 1996 года, городок Коулфилд на востоке штата Теннесси. Юная Фрэнки знакомится с юным Зеки, приехавшим с мамой из Мемфиса. Она сочиняет роман. Он рисует комиксы. «Нам шестнадцать. Как не позволить жизни превратиться в нечто настолько скучное, что никому до нее не будет дела?». Первое общее лето они решают посвятить искусству. Она напишет на бумаге две фразы. Он нарисует иллюстрации к фразам. Две капли крови — и плакат готов. «Окраина — это лачуги, и в них живут золотоискатели. Мы — беглецы, и закон по нам изголодался». Когда они развешают копии плаката по всему городку, ситуация внезапно выйдет из-под контроля и останется в истории как «Паника в Коулфилде». Фрэнки хотела бы не вспоминать те дни, но прошлое 21 год спустя даст о себе знать.

Роман Кевина Уилсона «Не время паниковать» — сильно тревожный, даже в его «Ничего интересного», кажется, саспенса было меньше; а там, вообще-то, дети горели. И тут много «странности, смешанной с нежностью», которую автор ценит в хороших книгах сам. Эта книга — отличная.

В общем, Мэззи Брауэр мне снова позвонила. В этот раз я была дома одна, складывала постиранную одежду. Я постоянно складывала постиранную одежду, поскольку моя дочь ухайдакивала за день по четыре пары носков, стаскивая и зашвыривая их за диван или под кровать, а я вечно их стирала, сушила, скатывала в клубок, укладывала в ее комод, и все лишь для того, чтобы она вновь проделала с ними то же самое. Зазвонил телефон, и я, как идиотка, взяла трубку.

— Фрэнки? — На сей раз она не ошиблась с именем.

— О нет, — сказала я, — только не это.

— Да подождите вы, разговор займет у вас не более нескольких секунд…

— Не хочу я с вами разговаривать…

— Но вы же ответили на звонок, не так ли? Возможно, в душе вы хотели, чтобы я снова вам позвонила. Возможно, в душе вы полагаете, что было бы неплохо с кем-нибудь об этом поговорить.

— Во-первых, я не хотела, чтобы вы снова мне позвонили. Во-вторых, ничего хорошего этот разговор не даст. В-третьих…

— В-третьих?

— Нет никакого «в-третьих». Я просто очень боюсь вас и этой истории.

— Вам нечего бояться, — продолжила Мэззи. — Мне известны отдельные фрагменты истории, а вы знаете ее целиком. Именно об этом я и хочу с вами поговорить. Хочу разобраться, как все это произошло. Каким образом вы это сделали. Зачем вы это сделали. И что вы сейчас об этом думаете.

— У меня нет ответа ни на один из этих вопросов, — сказала я.

— А я думаю, есть. Думаю, что вы много об этом размышляете.

— Ну… Пусть так. И все равно я не знаю ответа ни на один из этих вопросов.

— Ничего страшного. Я лишь хотела бы с вами встретиться, поговорить с глазу на глаз. Вначале даже не под запись. На ваших условиях.

Я почувствовала, как мир становится все меньше и меньше, и это меня напугало, поскольку я уже и так себя довольно сильно уменьшила, чтобы ни одно из воспоминаний не выплеснулось наружу. Оттого, что мир вокруг сжимается, от осознания, что тебя ищут, стало еще страшнее.

— Мне надо идти, — сказала я.

— Фрэнки, — сделала Мэззи еще одну попытку прежде, чем я повесила трубку, — по-моему, вам надо об этом поговорить. Погибли люди. Это… это важно.

— Мне очень жаль, — ответила я.

После этого разговора воспоминания помчались лавиной. Меня разозлило, что они несутся слишком быстро, так быстро, что я даже не успеваю распознать отдельные моменты. Я села на диван. В комнате пахло свежестью, точнее — кондиционером для белья. Закрыла глаза и приказала воспоминаниям замедлиться. Заставила их перемещаться ровно с той скоростью, с какой события развивались тогда, словно делала шаг в прошлое. Пообещала себе, что не позволю ни одному из них улизнуть от меня.

Fun fact: прошлогодний боевик «Миссия: Красный» от Netflix стоил столько же, сколько все фильмы студии А24 2024 года вместе взятые.

Объявляя бой малодушию и предрассудкам, Роулинг вырастила целое поколение миллениалов, для которых борьба с расизмом, сексизмом и элитизмом — дело чести. Возможно, это первое поколение, которое всерьез озабочено отменой всех метанарративов предубеждений. Неудивительно, что в этих устремлениях миллениалы пытались отменить и саму Роулинг. Поттер — слишком правильный герой, этически преисполнившийся настолько, что даже школьные проделки его отца вызывают у Гарри кризис идентичности: он-то думал, что Джеймс был таким же благородным гриффиндорцем, а он вытворял с противным однокашником Снейпом вещи, на которые даже близнецы Уизли не осмелились бы. У поколения Поттера все-таки есть принципы, они будто данелиевские герои — не рассуждают о нравственности, а просто не могут поступить по-другому. Но в финале каждой книги оказывается, что читатель ничем не лучше Драко Малфоя: он тоже принял хорошего за плохого, а плохого за хорошего, только основываясь на внешних признаках или просто потому, что это казалось очевидным.

https://kinoart.ru/texts/v-hogvarts-vozmut-ne-vseh-effecty-potteriany

Во многих случаях устное свидетельство работает гораздо лучше. Визуальный документ не производит на зрителя настолько сильное впечатление. Существуют ли вообще фотографии того, что происходило в ГУЛАГе? Мы все знаем, что там происходило, как умирали люди, в каких количествах, где. Но когда мы обращаемся к архивным материалам и смотрим фотографии из ГУЛАГа, мы всего этого не видим. И когда вы начинаете читать мемуаристов, которые рассказывают о реалиях лагерей, у вас идёт мороз по коже. Это впечатление многократно превосходит впечатление от фотографий.

https://perito.media/posts/semeinaya-pamyat-khranitelem-kotoroi-yavlyaetsya-fotoalbom-namnogo-vazhnee-chem-gosudarstvennaya

Бывший директор порта, рассказывая об этом проекте, ни разу не упомянул о дефиците электроэнергии, необходимости дноуглубления и сдерживающих условиях, о которых говорили наши собеседники. По его мнению, герой может решить все: связать разные интересы и вовлечь всех участников в решение проблем. Мы общались с идеальным «политическим предпринимателем».

https://gorky.media/fragments/direktor-fantasticheskih-masshtabov/