Фантастическая работа, конечно.

Расовые предрассудки могут выступать исходным фактором, который формирует напряженность и вызывает наступательную панику — отсюда и соответствующее восприятие избыточного насилия как случившегося на расовой почве. Но наступательная паника обладает своей динамикой и функционирует независимо от расизма.

https://discours.io/articles/chapters/rezonans-udara

Еще школу не окончил, а уже стал отцом — всего-то разок переспал с девушкой друга, почти случайно, потому и без защиты. Теперь и со своей подругой надо объясняться, и перед корешом неловко, и юная мамаша свалила в закат, бросив с мелким. Еще и в банде проблемы, и батя за решеткой, и брата кто-то застрелил по беспределу. Короче, у Мэверика Картера из Садового Перевала не жизнь, а песня — не хватает только, чтобы подруга от него тоже залетела. Упс, сглазил…

«Розы на асфальте» Энджи Томас и сами по себе неплохи, но важно, что это приквел её книги «Вся моя ненависть», и в радости узнавания героев есть свой особенный кайф. Подавляющее большинство — конечно, афроамериканцы, и тут, в отличие от «Ненависти», расизм не выступает главной темой (про него даже шутят), но можно подумать, что у черных братьев и без этого мало проблем. Вообще, дело же не в цвете кожи, когда тебе нужно резко повзрослеть и понять, что теперь ты несешь ответственность не только за себя, но и за семью. Этим «Розы» и должны быть близки каждому.

По радио передают 1st of tha Month группы Bone Thugs-N-Harmony, и Дре кивает в такт, а у меня даже на это сил нет, так вымотался. Закрыв за Кингом дверь, уложил Малого и думал придавить часок-другой, но так и не уснул, все думал о нашем разговоре.

— Че как, братец? — оборачивается Дре.

Я откидываюсь на спинку сиденья.

— С утра Кинг заглядывал, я ему передал, что ты велел.

— И что он?

— А ты как думаешь? Разозлился, но обещал завязать. — Вру, понятное дело, не подставлять же лучшего кореша.

— Вот и славненько, — кивает Дре. — А сам что такой кислый?

— Твоя Андреана когда стала спать нормально?

— Что, уже с ног валишься? — смеется он.

— А то! За все выходные глаз не сомкнул.

— Терпи, никуда не денешься. Скажи спасибо, что других дел нету и в школу не надо. Коротышке своей сказал уже?

Он имеет в виду Лизу. В моей коротышке от силы метр шестьдесят, но мячи она забрасывает получше иных верзил.

Я задумчиво кручу одну из тугих косичек, которые она заплетала мне неделю назад, когда мы сидели у нее на крыльце. Вокруг летали светлячки, стрекотали цикады… мир и покой.

— Нет, — вздыхаю, — пока случая не было зайти, а по телефону разве такое скажешь?

— Смотри, сама на улице узнает.

— Да никто ей не скажет.

— Ага, щас! Будешь тянуть, дождешься пинка под зад.

Можно подумать, так легко пойти и рассказать. Лиза с ума сойдет, и неважно, что мы с ней были в ссоре, когда я спутался с Аишей. Главное, спутался, и точка.

— Я пока не готов разбить ей сердце, Дре.

— Думаешь, будет легче, если она узнает от других? Поверь, брат. Мне самому неслабо везет, что Киша до сих пор со мной после всего, что я натворил.

— Да ну брось, вас с Кишей водой не разольешь.

— Надеюсь, — смеется он. — Скорее бы расписаться.

— Все равно трудно поверить, что ты… женишься. — Даже само слово произносить как-то неловко. — Я тоже Лизу люблю, но представить себя с ней навсегда…

— Это ты сейчас так говоришь. Настанет день, и все изменится, увидишь.

— Вот еще! Я свободный человек.

— Поглядим, — хмыкает Дре.

По радио звучит Hail Mary Тупака Шакура, самое то для меня. Он лучший, даже не верится, что уже почти два года его нет. Помню, как по радио сообщили о том, что его подстрелили в Вегасе. Я тогда подумал, что он выкрутится и на этот раз — в Нью-Йорке пять раз стреляли, и выжил. Чувак казался непобедимым, однако же через несколько дней помер.

Во всяком случае, так говорят.

— Эй, слыхал новости? — спрашиваю. — Тупак жив!

Дре смеется.

— Да брось ты, расскажи еще про конец света в двухтысячном.

Про этот двухтысячный на всех углах талдычат. Сперва надо девяносто восьмой пережить.

— Не знаю, правда или нет, просто по радио сказали, мол, он укрылся на Кубе у своей тетки Ассаты, потому что власти охотятся за его головой.

— Да ну, Билл Клинтон не стал бы трогать Тупака.

Ма тоже за Клинтона, говорит, он почти все равно что черный президент.

— Ну не скажи, у Тупака вся семья «Черные пантеры», а в песнях слишком много правды. Ходят слухи, он вернется в 2003-м.

— Почему в 2003-м?

— Через семь лет после как бы смерти. У него же все на семерку завязано. Стреляли седьмого числа, а умер на седьмой день, ровно через семь месяцев после того, как выпустили альбом All Eyez on Me.

— Совпадение, Мэверик.

— Нет, ты послушай! Он умер в четыре часа три минуты — четыре плюс три будет семь. Родился шестнадцатого, опять семь — один плюс шесть.

Дре задумчиво потирает подбородок.

— А умер в двадцать пять лет…

— Вот, два плюс пять! А посмертный альбом, где он Макавели, как называется?

— «Теория седьмого дня».

— Именно! Говорю тебе, он нарочно так задумал.

— Ну хорошо, допустим, — говорит Дре. — Но почему семерка?

Я пожимаю плечами.

— Наверное, священное число… не знаю. Надо будет разобраться.

— Ладно, признаю, выглядит подозрительно. Но все же Тупак умер.

— Ты же сам говоришь: подозрительно.

— Да, но только трус станет прятаться и притворяться мертвым, а Тупак трусом не был. Пусть правительство за ним и охотилось, он скорее погиб бы с честью.

Да уж, кем-кем, а трусом Тупака не назовешь. Он бы прятаться ни от кого не стал.

— Ладно, сделал ты меня.

Последовал примеру Андрея, но отсматривал десятки на предмет более банальных пересечений — «что я тоже видел». Потому что многие «лучшие фильмы XXI века» не смотрел до сих пор («Нефть», «Отступники» и так далее), так что хотя бы так. Восемь совпадений у меня с семью людьми (в том числе с актрисой Брайс Даллас Ховард и с режиссером Мелом Бруксом, а ему в субботу, кстати, исполняется 99 лет), девять — с шестью (включая актрису Наоми Харрис и писателя Николаса Спаркса), десять — ни с кем. А свою десятку составлять и показывать мне не хочется (уже писал, почему так).