Меня возмутило, что страна, владеющая атомной бомбой, страна от которой зависит применить её или нет — не стыдиться предлагать подобные прогнозы! После такого начала вся выставка предстала для меня в неприятном свете.

https://artguide.com/posts/2890

«Погода в Питере меняется с космической скоростью, а вместе с ней и настроение»

Узнал про Дмитрия Данилова благодаря «Русской жизни» (великий был журнал), потом стал читать его прозу (книгу «Черный и зеленый», помню, купил в Крыму месяцев за семь до), потом лично с ним познакомился на фестивале в Канске (душевнейший человек), ну и с первых дней наблюдал, как он становится звездой театров (и даже припивал рядом с Большим, когда ему вручали там «Маску» за «Человека из Подольска»!). Очень хорошо к нему, в общем, отношусь — и оттого переживаю из-за того, что по отношению к его стихам не испытываю тех же исключительно позитивных чувств. Просто потому что мне правда понятнее и ближе силлабо, мать её, тоника. Когда я вижу свободный стих, мне хочется думать, скажем, о том, крутой ли у Данилова «кавер» на Леннона или почему в этом сборнике так много текстов про обращения к Господу, словно Дмитрий Алексеевич хочет получить прощение за что-то. А о том, что это — стихи, думать никак не получается. Ясно, что Данилову и его стихам от этого ни жарко, ни холодно (так и должно быть), а все равно неловко.

Как приятно выпивать
В аэропорте
Или в аэропорту
Не знаю
Как правильно
В общем, выпивать
В ожидании рейса

Хорошо, если это
Хороший аэропорт
Современный, комфортный
Вот, например
Как армянский аэропорт
Звартноц
Он очень хороший и современный
Такой весь гладкий
И пригожий
Тут хорошо
Так хорошо
Что даже и не очень хочется
Улетать
Сидел бы и сидел
Провожая рейсы
Но нет, надо лететь
И очень хочется домой

За окном видны горы
Это красивые, хорошие горы
Но это не Арарат
Это не Арарат

В последнюю ночь
Не спал
Дождался полпятого
Вызвал такси
И поехал к Арке Чаренца
Чаренц — это армянский поэт
Которого расстреляли
В 1937 году
Он просил
Чтобы его расстреляли
Там, на горе, на вершине
Чтобы видеть перед смертью
Арарат и Араратскую долину
Чтобы хотя бы что-то хорошее
Было перед смертью.
Но чекисты расстреляли его
В самом низком месте
Араратской долины
Среди мусора и говна

Мне об этом рассказал
Армянский поэт Геворг
И свозил меня
На своей машине
Туда, к Арке Чаренца
И оттуда открывался
Потрясающий вид
И было видно только
Основание Арарата
А весь он тонул
В вечерней дымке

Мы вернулись в гостиницу
Поздно уже, вечер, ночь
И сильная усталость
И надо вроде бы
Лечь спать
Завтра утром
Лететь в Москву
В Лучший Город Земли
Но пока ещё до неё долетишь
И имеет место переутомление
И вроде надо бы
Просто спать
Как велит организм

Но нет, нет
Не нужно спать
Не нужно отвечать
Требованиям организма
А нужно вот что
Нужно в 4:30 утра
Вызвать такси
До Арки Чаренца
Таксист не знает, что это такое
Но мы едем
И подъезжаем
К Арке Чаренца
Я поднимаюсь по лестнице
И я вижу Арарат
Снежная вершина
В огромной дали
Гора нашего спасения
Гора, означающая
Что с нами
Больше не будет
Такого
Но, может быть
Будет что-то
Другое
Худшее
Может быть
Но такого больше
Не будет

Смотровая площадка
Нет людей
Никого
Делаю несколько снимков
Несколько фотографий
С разными настройками
На снимках виднеется
Белый снежный конус
Проходит пара минут
И Арарат исчезает
Всё, хватит
Увидел один раз
И хватит, хватит
Довольно с тебя
Увидел один раз
На пару минут
И помни теперь
Всю жизнь
И знай

Знай, что Я
Интересуюсь тобой
Хоть ты и ведёшь себя
Как бессмысленный дурак
Совершаешь нелепые поступки
Иногда бываешь забавен
Я смотрю на тебя
И Мне хочется, Мне интересно
Длить твою эту вот
Так называемую жизнь

И тут я спрашиваю
Господи, а вот говорят, пишут
Что Ты любишь нас
А меня, бессмысленного дурака
Ты любишь?

И Господь то ли отвечает
То ли не отвечает
Трудно понять всё это
В общем, Господь говорит
Ты задал сейчас
Совершенно идиотский вопрос
Абсолютно бессмысленный
Какой же ты, правда, дурак
Какой же ты идиот
Какое же Я создал
Дебильное изделье
И вот, как видишь
Прячу, как перстень, в футляр
Зачем же Я сделал тебя
Но, но
И на меня обрушивается
Страшный, чудовищный
Труднопереносимый
Поток любви Божией
Как какой-то град
Ливень
Или ещё что-то такое
И Господь
То ли говорит
То ли не говорит
Живи, дурачок
Живи, как живёшь
Живи низачем
Живи просто так
Живи, развлекайся
Страдай
Своими смешными страданиями
Я просто хочу
Чтобы ты был
Почему-то
Если хочешь, таков Мой каприз
Так что давай, иди, дуй
Увидел Арарат
И давай, уезжай
Садись в своё это такси
И вперёд
Аудиенция окончена
Может, ещё поговорим

Сел в такси
Поехал, вернее, поехали
Сквозь новые районы Еревана
Навалился сон
Подъехали к гостинице
Дал таксисту
Неприлично огромные чаевые
Он смутился, но взял

И всё
Дальше ничего
Дальше потекла
Обычная скучная жизнь
Она длится и длится
И, может быть, продлится
Ещё какое-то время
Господь, как выяснилось
Любит меня
Интересуется мной
И, может быть
Всё это ещё продлится
Какое-то время.

Когда сначала привозят книжки, а потом уже прилавки, то приходится убирать книжки, ставить на их место прилавки, а потом обратно ставить книжки. То есть делать три действия вместо одного. Грузчик этого не понимает, а ты должен.

https://daily.afisha.ru/culture/29676-ne-povtoryaysya-ne-zhdi-deneg-ne-boysya-dozhdya-55-principov-otlichnogo-knizhnogo-festivalya/

Чек-листы от милых дам не слишком впечатлили, уж извините, а Фаустов прямо чётко всё разложил, сразу же захотелось что-нибудь организовать.

В чувашской космогонии есть миф о трёх солнцах, изначально освещавших мир одновременно. Их совместное сияние порождало на земле невообразимое изобилие. Вмешательство людей в природные процессы — охотник убил два солнца, а третье начало скрываться, — повлекло за собой необратимые изменения и привело к ощущению утраты, осознание которой проявляется в культуре и памяти. Для исцеления этой травмы люди стали рисовать три солнца, чтобы так оказывать уважение природным стихиям, помнить ошибки, искать пути к примирению и воссоединению.

https://syg.ma/@de_colonialanguage/voices-otherwise-yalt

Очень любил ходить мимо этого дома, такого красивого и такого не новосибирского, когда жил на 1905 года и шел из бара дворами.

Лето 1987 года. Жители поселка Михайловск на Дальнем Востоке первыми сталкиваются с крайне странной эпидемией. Школьнику Серёге, угодившему в эпицентр «очень странных дел», сперва всё кажется большим приключением. Бешеные лисы, секретный бункер, загадочный чемоданчик, шпионы, разбившийся в тайге неизвестный самолет, Призрак — ну крутые же каникулы! Когда заболевают его близкие, а врачи с военными не помогают, становится не до смеха.

Для книжных сериалов Шамиль Идиатуллин — идеален. Мало кто так умеет в клиффхэнгеры, последние строки каждой главы заставляют БЕЖАТЬ к следующей и СРОЧНО узнавать продолжение. Поэтому я ждал, когда «Смех лисы» выйдет целиком, чтобы предаться бинджвотчингу: ждать по сериям было бы невыносимо. Атмосфера 1980-х автору удается шикарно — и Афган, и крушение теплохода «Александр Суворов», и динамо-фонарик, и диск «Здоровье»: «Очень интересное, своеобразное, эстетически и этически диковатое время». Что в книжке пугает больше всего — кажется, если что, спасти нас сможет только попаданец.

Конечно, он хорохорился. Конечно, он давал себе объяснения, убедительные, развернутые и блестящие. Конечно, он щипал себя, тыкал, давил пальцем на глаз и пытался проснуться иным образом.

Но ведь не замер же, дожидаясь неизбежного пробуждения в родном 2027-м, а активно шарахался по 1967-му: ел, пил и, самое постыдное, прикарманивал монетки где только мог.

Ведь не пытался оставаться собой сверху донизу, а выкинул нормальный и даже любимый шмот, переодевшись в найденное в одном из домов растянутое старье, — оставил только кроссы, легкие и неброские.

Ведь не бросался он к прохожим в попытке разоблачить их как участников реалити-шоу, жесткого розыгрыша или локального помешательства, а старался строить любой маршрут так, чтобы избежать любого общения с кем бы то ни было, а особенно — с чиновниками и силовиками.

Весь Михайловск: дома и обстановка, дороги и столбы, прохожие бабки, проезжие военные и даже небо, непривычно расчерканное белыми каракулевыми полосами истребителей, со свинцовой бесспорностью заверяли, что как минимум здесь действительно год 50-летия Великой Октябрьской социалистической революции.

Но, может, это уникальная особенность Михайловска. Может, это единственный и неповторимый поселок, где 50-летие Великой Октябрьской было всегда, даже за полвека до Великой Октябрьской, просто рассказать об этом некому?

Поэтому он отправился дальше. В Первомайский. Который никак не походил на оставленный им два дня назад.

Уже на этом можно было остановиться.

Он не остановился. Он поехал в область и направился к родной и знакомой до тошноты санэпидстанции с цифрами «1971», по дурацкой традиции выложенными кафелем над входом. Только цифр теперь не было. И входа не было. И станции тоже. <…>

За годы, что он метался по стране, пытаясь сперва найти выход, потом — того, кто ему поверит, потом — место, где может дождаться непонятно какого решения, его то и дело пытались сдать. Побить пытались, конечно, чаще.

Опасность стерегла в самых неожиданных местах. Ближе всего к кутузке он оказался потому, что в довольно приличной компании имел неосторожность с тоской вспомнить чешское пиво — ровно в тот момент, когда советские танки вошли в Прагу. Разгоревшаяся было дискуссия с матом и угрозами мордобоя быстро приняла куда более пугающую форму: большинство собеседников рассосалось, а оставшийся принялся ласково интересоваться, кто, когда и при каких обстоятельствах угощал гражданина пивом и какие задания обещал за это выполнить гражданин.

Он сумел смыться от ласкового собеседника, пока тот не вызвал подкрепление, и с тех пор зарекся что-нибудь хвалить или ругать.

Число зароков быстро росло.

Сказали «творят что хотят», и он перестал хотеть и творить.

Сказали «больно умный», и он перестал быть умным.

Сказали «молод еще советы давать», и он перестал молодо выглядеть и давать советы.

Сказали «нормально ешь-ка», и он перестал есть на людях.

От веганства удалось не отказаться, более того, оно здорово спасало его и на первых порах, и потом. В Советском Союзе предпоследнего периода выживать веганам было проще, чем мясоедам, — хоть и не веселее, конечно.

Ему и без нужды в вечно дефицитных мясе и колбасе не хватало не то что многого — а буквально всего. Ладно бы только еды и питья, которые были дрянными, непривычными либо отсутствовали — в широченной гамме, закрывающей более-менее все его гастрономические интересы: от тофу, хумуса, зелени и нормальных овощей до пива, чая и кофе.

Здесь почти не было нормальной одежды: все потели в нейлоне, лавсане и шерсти, потели и не мылись, банный день раз в неделю.

Почти не было удобной обуви — и ступни посетителей бани напоминали назидательные фотки балерин без балеток.

Совсем не было хорошего парфюма и шоколада, фисташек и кешью, манго и авокадо, пиццы и бургеров, фалафеля и хумуса, соевого соуса и кетчупа, любимых фильмов, сериалов, книг и музыки, компьютеров, телефонов и игровых приставок, автомобилей и электросамокатов, психотерапевтов и щадящей стоматологии, мессенджеров и соцсетей, банков и интернета.

Ничего важного и нужного не было.

И никто, кроме него, этого не понимал и понять не мог.

Сквозь года.

По архитектуре мы можем понять образ мысли и восприятие мира человеком в определенный этап жизни. В съемке мне хотелось исследовать пространство города на частном примере массовой застройки спальных районов, которая активно набирает обороты последние годы.

https://discours.io/expo/image/photography/frozen-modernity