«Мегаполис» выпускает новый сингл — «Рождественский романс» в том виде, как он звучит на концертах при нынешнем составе ансамбля. Это будет уже шестая запись «Романса» — после версий на альбомах «Утро», «Бедные люди», «Негоро» (я в такой версии услышал эту песню впервые), «Акустический концерт в "Утопии"» и «Декабрь в Петербурге». Кайфую, что «Мегаполис» записывает старые песни в новом звучании, потому что сейчас — с гитарой Димы Павлова, флюгельгорном Влада Цалера, трип-хоп ритм-секцией Игната Кравцова и Михаила Габолаева — эти песни звучат невероятно. Современную версию «Рождественского романса» я услышал 7 декабря прошлого года в «Шестнадцати тоннах», в пятницу заслушаю на сингле (нажал пресейв) и буду ждать новых записей — очень хочется «Отсутствие», например.

Например, в «Чайке» Треплев говорит, что бежал от театра своей матери, как Мопассан — от Эйфелевой башни. Зрителю XIX века было ясно, кто такой Мопассан, и что он сошел с ума, и почему Эйфелева башня казалась ему символом пошлости — это было частью общей культурной реальности. Сегодня же эта фраза большинству зрителей ни о чем не скажет, и они останутся равнодушными. Один из выходов — переработать контекст. В калининградском театре фразу изменили: Треплев говорит, что бежал, как Форрест Гамп. Так возникает понятный современный образ, и суть — отчаяние молодого художника — доносится без потерь. Задача не в буквальном сохранении текста, а в том, чтобы сделать переживания героя понятными.

https://snob.ru/theater/smena-dekoratsii-kak-pokoleniia-i-tekhnologii-meniaiut-pravila-igry-v-teatre/

Беги, Константин Гаврилович, беги!

Смешно: я случайно начал читать книжку Мэлори Блэкмен вскоре после того стрима Плющева, где Люся Грин заясняла Александру, что обратного расизма не бывает. Смешно, потому что «Крестики и нолики» — как раз про это. В мире Блэкмен общество разделено на крестов, правящий класс, и нулей, бывших рабов, к которым многие кресты по-прежнему испытывают брезгливое пренебрежение. Нуль Каллум и крест Персефона знают друг друга с детства и не считают разницу в цвете кожи проблемой, но им, конечно, сложно дружить и любить друг друга в мире расизма и сегрегации. Тем более, что отец Сеффи — влиятельный чиновник, а родственники Каллума вступают в Освободительное Ополчение, чьи тайные отряды активно пополняют ненавидящие темнокожих крестов белые нули. При этом «Крестики и нолики» — не просто формальный эксперимент, основанный на идее «Поменяю-ка афроамериканцев и белых местами». Это книга о сути человека, которая у большинства человеков, увы, такая. «Люди есть люди. Мы всегда найдем способ всё испортить, неважно, кто у руля».

Мама стиснула меня в объятиях и поцеловала в щеку.

— Проверь будильник, чтобы утром хватило времени помыться перед школой.

— Я еще не ложусь, мама. Сейчас спущусь немного посмотреть телик.

— Только недолго. Тебе завтра в школу. — Мама погрозила пальцем. Потом уронила руку и улыбнулась. — «Тебе завтра в школу»… До чего же приятно звучит!

— Ага!

Мама начала спускаться, я за ней. На полпути она внезапно остановилась — я едва не врезался в нее.

— Каллум…

— Что, мама?

— Ты… ты только не думай, будто я тобой не горжусь. Я горжусь.

— Я знаю, мама, — сказал я.

Мама стала спускаться дальше. Я обдумал ее слова. Самое странное, что, пока она этого не сказала, я не думал, что она мной гордится. Более того, в глубине души я подозревал, что мама предпочла бы, чтобы я провалил вступительный экзамен в Хиткрофт. А я его сдал. И поступил. И этого у меня никто не отнимет. Я поступил.

Мы спустились в гостиную. Линетт с папой сидели на диване. Джуд за обеденным столом рассматривал что-то вроде карты, в общем, что-то скучное. Мама села рядом с папой, я — рядом с Линетт. Диван просел, но просел уютно.

Я посмотрел на сестру.

— Ты как, нормально?

Линетт кивнула. Потом вдруг медленно, постепенно помрачнела. И взгляд опять сделался… такой. Сердце у меня ушло в пятки, потом вернулось на место.

Линетт, не надо, пожалуйста. Особенно сегодня, особенно сейчас…

— Линни, а помнишь, как мне исполнилось семь? — в отчаянии затараторил я. — Ты в первый раз повела меня в кино. Мы были вдвоем, и ты сердилась на меня, потому что я не мог отвести глаз от экрана ни на секунду. Помнишь, ты сказала мне, что можно моргать, потому что экран никуда не исчезнет. Линни!

— Почему я здесь? — Беспокойные серые глаза сестры сузились. — Мне здесь быть нельзя. Я не такая, как вы. Я Крест.

Внутри у меня все сжалось, будто я был в лифте и он за пять секунд пролетел вниз с полсотни этажей. Стоит мне убедить себя, что Линетт стало лучше, как у нее опять делается это лицо… Она смотрит на нас, словно не узнаёт, и настаивает, что она одна из них.

— Не говори глупостей. Ты нуль, — презрительно бросил Джуд. — Посмотри на свои руки. Ты такая же белая, как все мы. Даже белее.

— Нет, я не такая.

— Джуд, хватит, — сказал папа.

— Нет, не хватит. Я сыт этим по горло. Мы держим Линетт дома, чтобы она не позорила нас своими заявлениями, что она Крест. Она чокнутая, и все тут. И Каллум не лучше. Думает, мы для него нехороши, думает, мы ровня Крестам, даже если не говорит.

— Сам не знаешь, что несешь, — прошипел я.

— Не знаю? Я заметил, как ты смотришь на наш дом, когда возвращаешься от своей трефовой подружки. Ты же его ненавидишь — и всех нас ненавидишь, и себя самого, потому что не родился одним из них! — Джуда прорвало. — Из нас троих только я понимаю, кто я такой, и мирюсь с этим.

— Слушай, ты, безмозглый…

Джуд вскочил со стула — и я вслед за ним.

— Ну, давай, раз ты считаешь, что у тебя пороху хватит, — вызывающе процедил Джуд.

Я шагнул вперед, но не успел даже кулаки сжать: между нами встал папа.

— Вот видите? — Тоненький растерянный голосок Линетт прозвенел, словно колокольчик. — Я так себя не веду. Конечно же, я не нуль. Это невозможно.

Боевой задор у меня разом угас. Я медленно сел обратно.

— Линетт, послушай… — начала было мама.

— Только посмотрите на мою кожу, — продолжала Линетт, будто мама ничего не сказала. — Восхитительный оттенок. Такой темный, насыщенный, просто чудо. Мне очень повезло. Я Крест, я ближе к Богу… — Линетт обвела нас взглядом и улыбнулась. Улыбка ее была широкой, сияющей, неподдельно счастливой — она осветила каждую черточку, каждую складочку ее лица и пронзила мне сердце.

— Вот дура, — пробурчал Джуд.

— Хватит! — крикнул на него папа.

Джуд сел — надутый, мрачный. Линетт посмотрела на свои руки, погладила одной другую. Я тоже посмотрел. И не увидел ничего, кроме бледных белых рук с голубыми венами, проступавшими из-под полупрозрачной кожи. Линетт поглядела на меня и просияла. Я улыбнулся в ответ. Вышло натянуто, но я старался.

— Как ты считаешь, Каллум, я красивая? — прошептала Линетт.

— Да, — искренне ответил я. — Очень.

Еще никогда Рождество не выглядело настолько безутешным, но этот взгляд Бертона лишал праздник стигмы, обязывающей людей ко всеобщей радости. Вдруг стало возможным грустить в разгар торжества, отказаться присоединиться к веселью с другими и не испытывать по этому поводу никаких сожалений.

https://www.pravilamag.ru/entertainment/762557-filmu-edvard-ruki-nojnicy-35-kak-sozdavalas-pechalnaya-novogodnyaya-skazka-tima-bertona/

Смотрел 16 из 20 полнометражных фильмов режиссера Бертона (до сих пор не видел «Труп невесты», «Мрачные тени», «Алису в Стране чудес» и «Франкенвинни»), а в мой топ-5 входят (не хит-парад, в порядке выхода) «Битлджус», «Эдвард Руки-ножницы», «Бэтмен возвращается», «Сонная лощина» и «Крупная рыба».

В рубрике «Пересмотрел» — «Три дня Кондора». Пересмотрел еще в сентябре, после новости о смерти Роберта Редфорда, ушедшего в 89 лет через месяц после своего дня рождения. В «Кондоре» Редфорду 39, он суперзвезда и секс-символ, но тут — ботаник, не шпион. За его Кондора, на которого ведут охоту «плохие» цэрэушники (посыл, что есть и «хорошие», не радует), еще и потому переживаешь, что это ни разу не герой, обычный клерк, без лицензии на убийство и претензии на суперменство. (С героиней Фэй Данауэй он себя тоже ведет не как супермен, и 50 лет спустя вообще непонятно, как та ему доверилась, после такого абьюза.) И вот от знания, что не застрахован никто, градус саспенса и конспирологии, конечно, только повышается. В свое время узнал о фильме Сидни Поллака из «Словаря культуры XX века», одной из важнейших книг в моей жизни, и по сей день считаю идеи Вадима Руднева о синтезе в «Трех днях…» трех детективных традиций и о том, что герой Макса фон Сюдова символизирует собой Восток, очень точными и ценными наблюдениями.

Быт и повседневность, казалось, мало интересовали авторов фото — видимо, они привыкли думать, что жизнь их не очень значительна вне трудовых и спортивных соревнований. К тому же на пленке фотолюбителя было всего 36 кадров, и надо было заранее решать: что значимо для съемки, а что нет. Однако по прошествии времени отношение к изображенному меняется: оно становится историей. Сегодня нам интереснее рассматривать простые отношения между людьми, их обычные дела, мелкие и не слишком официальные сборища и события.

https://vlesah.com/stories/detskaya-civilizaciya-zachem-snimat-i-izuchat-igrovye-ploschadki

В России есть два вида музыки — "Дискотека 80-90-2000-х" и вся остальная музыка.

Странно, что люди разных поколений (Игорь Николаев старше Юры Титова лет на тридцать) насильно втиснули себя в жанр ретрухи, и теперь выступают пожизненными сборными концертами со "старыми хитами".

Такое ощущение, что каждый музыкант в какой-то момент встает на перепутье — он теперь "про старенькое" или он про новенькое. Не знаю, чего это им стоит, и что выгоднее, но путь в ретро — это выбор, который делают не все.

Любопытно, что в те же годы, параллельно с Юрой Титовым, на Фабрике звезд были еще Юля Савичева, Тимати, Полина Гагарина и Елена Темникова — можно как угодно к ним относиться, но они не считают себя ретрухой.

"Дискотека" — это прям выбор героя.

Некоторые не в курсе, что можно его не делать.

Кинокритика — это такой ночной дозор, как в «Игре престолов», когда есть стена между холодным миром искусства и миром людей и по этой стене ходят одетые в черное неприятные люди. Никому они особо не нравятся, но без них всем пизда. Я считаю, что эта профессия невероятно важная, потому что язык, на котором говорит кино, в силу своего устройства предполагает миллиарды трактовок. А учитывая, что люди, глядя в книгу, где все написано черным по белому, часто не в состоянии ни хуя понять, глядя на что-то снятое сложным композитным языком, они ни хуя не понимают просто гарантированно. Поэтому это великая профессия, без которой — ну как? А то, что ею мудаки занимаются, — во-первых, это вы сказали, а не я, а во-вторых, вы вспомните, кто служил в ночном дозоре. Там один Джон Сноу был симпатичный, а остальные были насильниками, убийцами и бастардами, которых выпиздили из семьи, потому что нужно было другому сыну замок отдать. И ничего, знаете, полезное дело делали.

https://republicmag.io/posts/115194

Отписался от «Парней из читальни», когда те инициировали в «телеграм-каналах кинокритиков» дискуссии о профессии, и репостов про это стало слишком много. А сегодня прочитал диалог Волобуева и Пронченко, и вот же оно, исчерпывающее объяснение от Романа Олеговича.

Утро вторника отлично подходит для того, чтобы вспомнить лучшие киношные фразы перед убийствами на экране:

https://www.youtube.com/watch?v=ro2x8gd2v-M