— Да-да, естественно, — закивал Андрей Петрович. — Как и всех прочих. В общеобразовательных школах литературу не преподают почти сотню лет. А сейчас уже не преподают и в специальных.
— Нигде? — спросил Максим тихо.
— Боюсь, что уже нигде. Понимаете, в конце двадцатого века начался кризис. Читать стало некогда. Сначала детям, затем дети повзрослели, и читать стало некогда их детям. Ещё более некогда, чем родителям. Появились другие удовольствия — в основном, виртуальные. Игры. Всякие тесты, квесты… — Андрей Петрович махнул рукой. — Ну, и конечно, техника. Технические дисциплины стали вытеснять гуманитарные. Кибернетика, квантовые механика и электродинамика, физика высоких энергий. А литература, история, география отошли на задний план. Особенно литература. Вы следите, Максим?
— Да, продолжайте, пожалуйста.
— В двадцать первом веке перестали печатать книги, бумагу сменила электроника. Но и в электронном варианте спрос на литературу падал — стремительно, в несколько раз в каждом новом поколении по сравнению с предыдущим. Как следствие, уменьшилось количество литераторов, потом их не стало совсем — люди перестали писать. Филологи продержались на сотню лет дольше — за счёт написанного за двадцать предыдущих веков.
Андрей Петрович замолчал, утёр рукой вспотевший вдруг лоб.
— Мне нелегко об этом говорить, — сказал он наконец. — Я осознаю, что процесс закономерный. Литература умерла потому, что не ужилась с прогрессом. Но вот дети, вы понимаете… Дети! Литература была тем, что формировало умы. Особенно поэзия. Тем, что определяло внутренний мир человека, его духовность. Дети растут бездуховными, вот что страшно, вот что ужасно, Максим!
— Я сам пришёл к такому выводу, Андрей Петрович. И именно поэтому обратился к вам.
— У вас есть дети?
— Да, — Максим замялся. — Двое. Павлик и Анечка, погодки. Андрей Петрович, мне нужны лишь азы. Я найду литературу в сети, буду читать. Мне лишь надо знать что. И на что делать упор. Вы научите меня?
— Да, — сказал Андрей Петрович твёрдо. — Научу.
Он поднялся, скрестил на груди руки, сосредоточился.
— Пастернак, — сказал он торжественно. — Мело, мело по всей земле, во все пределы. Свеча горела на столе, свеча горела…
— Вы придёте завтра, Максим? — стараясь унять дрожь в голосе, спросил Андрей Петрович.
— Непременно. Только вот… Знаете, я работаю управляющим у состоятельной семейной пары. Веду хозяйство, дела, подбиваю счета. У меня невысокая зарплата. Но я, — Максим обвёл глазами помещение, — могу приносить продукты. Кое-какие вещи, возможно, бытовую технику. В счёт оплаты. Вас устроит?
Андрей Петрович невольно покраснел. Его бы устроило и задаром.
— Конечно, Максим, — сказал он. — Спасибо. Жду вас завтра.
— Литература – это не только о чём написано, — говорил Андрей Петрович, расхаживая по комнате. — Это ещё и как написано. Язык, Максим, тот самый инструмент, которым пользовались великие писатели и поэты. Вот послушайте.
Максим сосредоточенно слушал. Казалось, он старается запомнить, заучить речь преподавателя наизусть.
— Пушкин, — говорил Андрей Петрович и начинал декламировать.
«Таврида», «Анчар», «Евгений Онегин».
Лермонтов «Мцыри».
Баратынский, Есенин, Маяковский, Блок, Бальмонт, Ахматова, Гумилёв, Мандельштам, Высоцкий…
Максим слушал.
— Не устали? — спрашивал Андрей Петрович.
— Нет-нет, что вы. Продолжайте, пожалуйста.
День сменялся новым. Андрей Петрович воспрянул, пробудился к жизни, в которой неожиданно появился смысл. Поэзию сменила проза, на неё времени уходило гораздо больше, но Максим оказался благодарным учеником. Схватывал он на лету. Андрей Петрович не переставал удивляться, как Максим, поначалу глухой к слову, не воспринимающий, не чувствующий вложенную в язык гармонию, с каждым днём постигал её и познавал лучше, глубже, чем в предыдущий.
Бальзак, Гюго, Мопассан, Достоевский, Тургенев, Бунин, Куприн.
Булгаков, Хемингуэй, Бабель, Ремарк, Маркес, Набоков.
Восемнадцатый век, девятнадцатый, двадцатый.
Классика, беллетристика, фантастика, детектив.
Стивенсон, Твен, Конан Дойль, Шекли, Стругацкие, Вайнеры, Жапризо.
Однажды, в среду, Максим не пришёл.
👇
— Нигде? — спросил Максим тихо.
— Боюсь, что уже нигде. Понимаете, в конце двадцатого века начался кризис. Читать стало некогда. Сначала детям, затем дети повзрослели, и читать стало некогда их детям. Ещё более некогда, чем родителям. Появились другие удовольствия — в основном, виртуальные. Игры. Всякие тесты, квесты… — Андрей Петрович махнул рукой. — Ну, и конечно, техника. Технические дисциплины стали вытеснять гуманитарные. Кибернетика, квантовые механика и электродинамика, физика высоких энергий. А литература, история, география отошли на задний план. Особенно литература. Вы следите, Максим?
— Да, продолжайте, пожалуйста.
— В двадцать первом веке перестали печатать книги, бумагу сменила электроника. Но и в электронном варианте спрос на литературу падал — стремительно, в несколько раз в каждом новом поколении по сравнению с предыдущим. Как следствие, уменьшилось количество литераторов, потом их не стало совсем — люди перестали писать. Филологи продержались на сотню лет дольше — за счёт написанного за двадцать предыдущих веков.
Андрей Петрович замолчал, утёр рукой вспотевший вдруг лоб.
— Мне нелегко об этом говорить, — сказал он наконец. — Я осознаю, что процесс закономерный. Литература умерла потому, что не ужилась с прогрессом. Но вот дети, вы понимаете… Дети! Литература была тем, что формировало умы. Особенно поэзия. Тем, что определяло внутренний мир человека, его духовность. Дети растут бездуховными, вот что страшно, вот что ужасно, Максим!
— Я сам пришёл к такому выводу, Андрей Петрович. И именно поэтому обратился к вам.
— У вас есть дети?
— Да, — Максим замялся. — Двое. Павлик и Анечка, погодки. Андрей Петрович, мне нужны лишь азы. Я найду литературу в сети, буду читать. Мне лишь надо знать что. И на что делать упор. Вы научите меня?
— Да, — сказал Андрей Петрович твёрдо. — Научу.
Он поднялся, скрестил на груди руки, сосредоточился.
— Пастернак, — сказал он торжественно. — Мело, мело по всей земле, во все пределы. Свеча горела на столе, свеча горела…
— Вы придёте завтра, Максим? — стараясь унять дрожь в голосе, спросил Андрей Петрович.
— Непременно. Только вот… Знаете, я работаю управляющим у состоятельной семейной пары. Веду хозяйство, дела, подбиваю счета. У меня невысокая зарплата. Но я, — Максим обвёл глазами помещение, — могу приносить продукты. Кое-какие вещи, возможно, бытовую технику. В счёт оплаты. Вас устроит?
Андрей Петрович невольно покраснел. Его бы устроило и задаром.
— Конечно, Максим, — сказал он. — Спасибо. Жду вас завтра.
— Литература – это не только о чём написано, — говорил Андрей Петрович, расхаживая по комнате. — Это ещё и как написано. Язык, Максим, тот самый инструмент, которым пользовались великие писатели и поэты. Вот послушайте.
Максим сосредоточенно слушал. Казалось, он старается запомнить, заучить речь преподавателя наизусть.
— Пушкин, — говорил Андрей Петрович и начинал декламировать.
«Таврида», «Анчар», «Евгений Онегин».
Лермонтов «Мцыри».
Баратынский, Есенин, Маяковский, Блок, Бальмонт, Ахматова, Гумилёв, Мандельштам, Высоцкий…
Максим слушал.
— Не устали? — спрашивал Андрей Петрович.
— Нет-нет, что вы. Продолжайте, пожалуйста.
День сменялся новым. Андрей Петрович воспрянул, пробудился к жизни, в которой неожиданно появился смысл. Поэзию сменила проза, на неё времени уходило гораздо больше, но Максим оказался благодарным учеником. Схватывал он на лету. Андрей Петрович не переставал удивляться, как Максим, поначалу глухой к слову, не воспринимающий, не чувствующий вложенную в язык гармонию, с каждым днём постигал её и познавал лучше, глубже, чем в предыдущий.
Бальзак, Гюго, Мопассан, Достоевский, Тургенев, Бунин, Куприн.
Булгаков, Хемингуэй, Бабель, Ремарк, Маркес, Набоков.
Восемнадцатый век, девятнадцатый, двадцатый.
Классика, беллетристика, фантастика, детектив.
Стивенсон, Твен, Конан Дойль, Шекли, Стругацкие, Вайнеры, Жапризо.
Однажды, в среду, Максим не пришёл.
👇
❤2
Андрей Петрович всё утро промаялся в ожидании, уговаривая себя, что тот мог заболеть. Не мог, шептал внутренний голос, настырный и вздорный. Скрупулёзный педантичный Максим не мог. Он ни разу за полтора года ни на минуту не опоздал. А тут даже не позвонил. К вечеру Андрей Петрович уже не находил себе места, а ночью так и не сомкнул глаз. К десяти утра он окончательно извёлся, и когда стало ясно, что Максим не придёт опять, побрёл к видеофону.
— Номер отключён от обслуживания, — поведал механический голос.
Следующие несколько дней прошли как один скверный сон. Даже любимые книги не спасали от острой тоски и вновь появившегося чувства собственной никчемности, о котором Андрей Петрович полтора года не вспоминал. Обзвонить больницы, морги, навязчиво гудело в виске. И что спросить? Или о ком? Не поступал ли некий Максим, лет под тридцать, извините, фамилию не знаю?
Андрей Петрович выбрался из дома наружу, когда находиться в четырёх стенах стало больше невмоготу.
— А, Петрович! — приветствовал старик Нефёдов, сосед снизу. — Давно не виделись. А чего не выходишь, стыдишься, что ли? Так ты же вроде ни при чём.
— В каком смысле стыжусь? — оторопел Андрей Петрович.
— Ну, что этого, твоего, — Нефёдов провёл ребром ладони по горлу. — Который к тебе ходил. Я всё думал, чего Петрович на старости лет с этой публикой связался.
— Вы о чём? — у Андрея Петровича похолодело внутри. — С какой публикой?
— Известно с какой. Я этих голубчиков сразу вижу. Тридцать лет, считай, с ними отработал.
— С кем с ними-то? — взмолился Андрей Петрович. — О чём вы вообще говорите?
— Ты что ж, в самом деле не знаешь? — всполошился Нефёдов. — Новости посмотри, об этом повсюду трубят.
Андрей Петрович не помнил, как добрался до лифта. Поднялся на четырнадцатый, трясущимися руками нашарил в кармане ключ. С пятой попытки отворил, просеменил к компьютеру, подключился к сети, пролистал ленту новостей. Сердце внезапно зашлось от боли. С фотографии смотрел Максим, строчки курсива под снимком расплывались перед глазами.
«Уличён хозяевами, — с трудом сфокусировав зрение, считывал с экрана Андрей Петрович, — в хищении продуктов питания, предметов одежды и бытовой техники. Домашний робот-гувернёр, серия ДРГ-439К. Дефект управляющей программы. Заявил, что самостоятельно пришёл к выводу о детской бездуховности, с которой решил бороться. Самовольно обучал детей предметам вне школьной программы. От хозяев свою деятельность скрывал. Изъят из обращения… По факту утилизирован…. Общественность обеспокоена проявлением… Выпускающая фирма готова понести… Специально созданный комитет постановил…».
Андрей Петрович поднялся. На негнущихся ногах прошагал на кухню. Открыл буфет, на нижней полке стояла принесённая Максимом в счёт оплаты за обучение початая бутылка коньяка. Андрей Петрович сорвал пробку, заозирался в поисках стакана. Не нашёл и рванул из горла. Закашлялся, выронив бутылку, отшатнулся к стене. Колени подломились, Андрей Петрович тяжело опустился на пол.
Коту под хвост, пришла итоговая мысль. Всё коту под хвост. Всё это время он обучал робота.
Бездушную, дефективную железяку. Вложил в неё всё, что есть. Всё, ради чего только стоит жить. Всё, ради чего он жил.
Андрей Петрович, превозмогая ухватившую за сердце боль, поднялся. Протащился к окну, наглухо завернул фрамугу. Теперь газовая плита. Открыть конфорки и полчаса подождать. И всё.
Звонок в дверь застал его на полпути к плите. Андрей Петрович, стиснув зубы, двинулся открывать. На пороге стояли двое детей. Мальчик лет десяти. И девочка на год-другой младше.
— Вы даёте уроки литературы? — глядя из-под падающей на глаза чёлки, спросила девочка.
— Что? — Андрей Петрович опешил. — Вы кто?
— Я Павлик, — сделал шаг вперёд мальчик. — Это Анечка, моя сестра. Мы от Макса.
— От… От кого?!
— От Макса, — упрямо повторил мальчик. — Он велел передать. Перед тем, как он… как его…
— Мело, мело по всей земле во все пределы! — звонко выкрикнула вдруг девочка.
Андрей Петрович схватился за сердце, судорожно глотая, запихал, затолкал его обратно в грудную клетку.
— Ты шутишь? — тихо, едва слышно выговорил он.
👇
— Номер отключён от обслуживания, — поведал механический голос.
Следующие несколько дней прошли как один скверный сон. Даже любимые книги не спасали от острой тоски и вновь появившегося чувства собственной никчемности, о котором Андрей Петрович полтора года не вспоминал. Обзвонить больницы, морги, навязчиво гудело в виске. И что спросить? Или о ком? Не поступал ли некий Максим, лет под тридцать, извините, фамилию не знаю?
Андрей Петрович выбрался из дома наружу, когда находиться в четырёх стенах стало больше невмоготу.
— А, Петрович! — приветствовал старик Нефёдов, сосед снизу. — Давно не виделись. А чего не выходишь, стыдишься, что ли? Так ты же вроде ни при чём.
— В каком смысле стыжусь? — оторопел Андрей Петрович.
— Ну, что этого, твоего, — Нефёдов провёл ребром ладони по горлу. — Который к тебе ходил. Я всё думал, чего Петрович на старости лет с этой публикой связался.
— Вы о чём? — у Андрея Петровича похолодело внутри. — С какой публикой?
— Известно с какой. Я этих голубчиков сразу вижу. Тридцать лет, считай, с ними отработал.
— С кем с ними-то? — взмолился Андрей Петрович. — О чём вы вообще говорите?
— Ты что ж, в самом деле не знаешь? — всполошился Нефёдов. — Новости посмотри, об этом повсюду трубят.
Андрей Петрович не помнил, как добрался до лифта. Поднялся на четырнадцатый, трясущимися руками нашарил в кармане ключ. С пятой попытки отворил, просеменил к компьютеру, подключился к сети, пролистал ленту новостей. Сердце внезапно зашлось от боли. С фотографии смотрел Максим, строчки курсива под снимком расплывались перед глазами.
«Уличён хозяевами, — с трудом сфокусировав зрение, считывал с экрана Андрей Петрович, — в хищении продуктов питания, предметов одежды и бытовой техники. Домашний робот-гувернёр, серия ДРГ-439К. Дефект управляющей программы. Заявил, что самостоятельно пришёл к выводу о детской бездуховности, с которой решил бороться. Самовольно обучал детей предметам вне школьной программы. От хозяев свою деятельность скрывал. Изъят из обращения… По факту утилизирован…. Общественность обеспокоена проявлением… Выпускающая фирма готова понести… Специально созданный комитет постановил…».
Андрей Петрович поднялся. На негнущихся ногах прошагал на кухню. Открыл буфет, на нижней полке стояла принесённая Максимом в счёт оплаты за обучение початая бутылка коньяка. Андрей Петрович сорвал пробку, заозирался в поисках стакана. Не нашёл и рванул из горла. Закашлялся, выронив бутылку, отшатнулся к стене. Колени подломились, Андрей Петрович тяжело опустился на пол.
Коту под хвост, пришла итоговая мысль. Всё коту под хвост. Всё это время он обучал робота.
Бездушную, дефективную железяку. Вложил в неё всё, что есть. Всё, ради чего только стоит жить. Всё, ради чего он жил.
Андрей Петрович, превозмогая ухватившую за сердце боль, поднялся. Протащился к окну, наглухо завернул фрамугу. Теперь газовая плита. Открыть конфорки и полчаса подождать. И всё.
Звонок в дверь застал его на полпути к плите. Андрей Петрович, стиснув зубы, двинулся открывать. На пороге стояли двое детей. Мальчик лет десяти. И девочка на год-другой младше.
— Вы даёте уроки литературы? — глядя из-под падающей на глаза чёлки, спросила девочка.
— Что? — Андрей Петрович опешил. — Вы кто?
— Я Павлик, — сделал шаг вперёд мальчик. — Это Анечка, моя сестра. Мы от Макса.
— От… От кого?!
— От Макса, — упрямо повторил мальчик. — Он велел передать. Перед тем, как он… как его…
— Мело, мело по всей земле во все пределы! — звонко выкрикнула вдруг девочка.
Андрей Петрович схватился за сердце, судорожно глотая, запихал, затолкал его обратно в грудную клетку.
— Ты шутишь? — тихо, едва слышно выговорил он.
👇
👍1
— Свеча горела на столе, свеча горела, — твёрдо произнёс мальчик. — Это он велел передать, Макс. Вы будете нас учить?
Андрей Петрович, цепляясь за дверной косяк, шагнул назад.
— Боже мой, — сказал он. — Входите. Входите, дети.
Андрей Петрович, цепляясь за дверной косяк, шагнул назад.
— Боже мой, — сказал он. — Входите. Входите, дети.
❤29🔥7👍2
Донна Тартт
«Маленький друг»
635 страниц, прочитанные за 2,5 дня, — наглядное доказательство, что книжка интересная 🙂
«Маленький друг» — второй из трех романов Донны Тартт, до него была «Тайная история», а после него нашумевший «Щегол». Ни на один, ни на другой «Маленький друг» не похож. А на что похож? По моему (совершенно субъективному) ощущению «Маленький друг» это как будто поженились «Случайная вакансия» и «Там, где раки поют». История взросления внутри глубоко дисфункциональной семьи и столкновения с неожиданно враждебным социумом.
Из книги в книгу Тартт пишет о молодых людях. Главная героиня «Маленького друга» и вовсе юная — Гариетт всего 12 с половиной лет. Почти сразу после ее рождения в семье происходит трагедия: при загадочных обстоятельствах погибает старший из трех детей — 9-летний Робин (это не спойлер, о смерти Робина читатель узнает из первого предложения).
Смерть брата, которого она никогда не знала, отбрасывает мрачную тень на всю последующую жизнь Гариетт — разрушает психику матери, разлучает родителей и незаметно разъедает весь мирный семейный уклад, как грибок разъедает старый дом. Однажды Гариетт решает узнать, что же произошло с братом, и верит, что вычислила его убийцу.
В аннотации к «Маленькому другу» есть слово «триллер». Отчасти оно так и есть. Тартт со знанием дела закручивает сюжет и в каждой сцене нагнетает саспенс, что превращает книгу в безупречный page-turner, наподобие «Миниатюриста» (с тем же, к слову, издевательским дефектом в развязке).
Одновременно с этим «Маленький друг» это вполне традиционная семейная драма, роман воспитания и социальный роман (масштаба «Американской трагедии»).
Помещая действие в южные штаты 60-70-х годов прошлого века, Тартт получает возможность затронуть гигантский пласт кровоточащих социальных проблем — от урбанизации и разрушения колониальных усадеб (вместе с их семействами) до незамутненного расизма (здесь до сих пор живут по законам времен «Унесенных ветром»). Достоверность в воссоздании настроений, традиций и быта этой эпохи, тоже уже «унесенной ветром», — одно из главных достоинств романа.
При всей многословности повествования и многолюдности фабулы (одних только тетушек у Гариетт четыре!) «Маленький друг» читается легко (и быстро), во многом благодаря удачному переводу Насти Завозовой. Если вы еще не отгуляли отпуск, берите с собой, не пожалеете.
Читать? Стоит!
Язык перевода: удачный.
Язык оригинала (английский): не проверяла, но у Тартт он всегда богатый.
«Маленький друг»
635 страниц, прочитанные за 2,5 дня, — наглядное доказательство, что книжка интересная 🙂
«Маленький друг» — второй из трех романов Донны Тартт, до него была «Тайная история», а после него нашумевший «Щегол». Ни на один, ни на другой «Маленький друг» не похож. А на что похож? По моему (совершенно субъективному) ощущению «Маленький друг» это как будто поженились «Случайная вакансия» и «Там, где раки поют». История взросления внутри глубоко дисфункциональной семьи и столкновения с неожиданно враждебным социумом.
Из книги в книгу Тартт пишет о молодых людях. Главная героиня «Маленького друга» и вовсе юная — Гариетт всего 12 с половиной лет. Почти сразу после ее рождения в семье происходит трагедия: при загадочных обстоятельствах погибает старший из трех детей — 9-летний Робин (это не спойлер, о смерти Робина читатель узнает из первого предложения).
Смерть брата, которого она никогда не знала, отбрасывает мрачную тень на всю последующую жизнь Гариетт — разрушает психику матери, разлучает родителей и незаметно разъедает весь мирный семейный уклад, как грибок разъедает старый дом. Однажды Гариетт решает узнать, что же произошло с братом, и верит, что вычислила его убийцу.
В аннотации к «Маленькому другу» есть слово «триллер». Отчасти оно так и есть. Тартт со знанием дела закручивает сюжет и в каждой сцене нагнетает саспенс, что превращает книгу в безупречный page-turner, наподобие «Миниатюриста» (с тем же, к слову, издевательским дефектом в развязке).
Одновременно с этим «Маленький друг» это вполне традиционная семейная драма, роман воспитания и социальный роман (масштаба «Американской трагедии»).
Помещая действие в южные штаты 60-70-х годов прошлого века, Тартт получает возможность затронуть гигантский пласт кровоточащих социальных проблем — от урбанизации и разрушения колониальных усадеб (вместе с их семействами) до незамутненного расизма (здесь до сих пор живут по законам времен «Унесенных ветром»). Достоверность в воссоздании настроений, традиций и быта этой эпохи, тоже уже «унесенной ветром», — одно из главных достоинств романа.
При всей многословности повествования и многолюдности фабулы (одних только тетушек у Гариетт четыре!) «Маленький друг» читается легко (и быстро), во многом благодаря удачному переводу Насти Завозовой. Если вы еще не отгуляли отпуск, берите с собой, не пожалеете.
Читать? Стоит!
Язык перевода: удачный.
Язык оригинала (английский): не проверяла, но у Тартт он всегда богатый.
Telegram
Дай почитать / GetRead
Пока я читаю «Стоунера», который замечательно продолжает только что прочитанные «Потерянные слова» (у авторов даже фамилия одинаковая — Уильямс), вспоминаю другие книжки про литературу, язык и филологов.
И, знаете, их на удивление много. Помимо сравнительно…
И, знаете, их на удивление много. Помимо сравнительно…
❤15👍4
Нашла, наконец, ответ на вопрос, кем я хочу стать, когда вырасту:
«…На северной окраине Лейна, куда не забредают ни любопытные туристы, ни вездесущие продавцы сладостей, живет заклинатель книг.
Люди приносят к нему книги, которые показались им бессмысленными, непонятными или слишком печальными.
Одним книгам заклинатель играет на флейте, с другими о чем-то шепчется, запершись в кабинете, а иногда просто кладет закладку — птичье перо, обрывок записки, засушенный цветок.
После этого история, записанная в книге, о чем бы она ни повествовала прежде, становится историей о великолепии и чудесах мира, хотя, как рассказывают те, кто не поленился проверить, все слова остаются прежними и даже не меняются местами…»
Макс Фрай
«Сказки Старого Вильнюса»
«…На северной окраине Лейна, куда не забредают ни любопытные туристы, ни вездесущие продавцы сладостей, живет заклинатель книг.
Люди приносят к нему книги, которые показались им бессмысленными, непонятными или слишком печальными.
Одним книгам заклинатель играет на флейте, с другими о чем-то шепчется, запершись в кабинете, а иногда просто кладет закладку — птичье перо, обрывок записки, засушенный цветок.
После этого история, записанная в книге, о чем бы она ни повествовала прежде, становится историей о великолепии и чудесах мира, хотя, как рассказывают те, кто не поленился проверить, все слова остаются прежними и даже не меняются местами…»
Макс Фрай
«Сказки Старого Вильнюса»
❤37👍2🔥1
Ровно год назад, 11 сентября 2022, я завела этот канал. Единственной его целью было (и остается) — упорядочить мои сугубо личные впечатления о прочитанных книжках.
То, что это кому-то еще интересно, то, что за год тут собралось больше тысячи подписчиков, то, что месяц назад после моей короткой заметки на Озоне закончился тираж «Иуды», не перестает и наверное никогда не перестанет меня удивлять.
Спасибо вам за то, что вы здесь. Пока есть книги и люди, которые читают книги, все не может быть совсем плохо.
И раз уж сегодня годовщина, я хочу рассказать о книжке, которая лично для меня стала книгой года:
Валерий Панюшкин
«Это мы, беженцы»
Больше всего мне хотелось бы, чтобы этой книги никогда не было. Вернее так: больше всего мне хотелось бы, чтобы у Валеры никогда не было повода ее написать.
Панюшикн пишет, что зажмуриться и сделать вид, что ничего не случилось, — первая и совершенно здоровая реакция на войну. Мне кажется, я год прожила, зажмурившись. Эта книга — один из способов открыть глаза.
Первые сто страниц я почти все время ревела. Не потому, что это страшная или эмоциональная книга. А потому, что реветь — вторая совершенно здоровая реакция на войну.
На деле у Валеры получилась очень сдержанная и очень бережная книга. Панюшкин — журналист и пишет, как (хороший) журналист: не убеждает, не обличает, не кликушествует и даже не (всегда) делает выводы. Это книга, где автор почти не присутствует в тексте. Не высказывает собственного мнения. Он просто собирает свидетельства.
Как литературовед я сказала бы, что это книга-репортаж. Как читатель — что это книга-фотография. Групповой кадр, почти случайно запечатлевший людей, бегущих от катастрофы, и людей, причастных к катастрофе. Рентгеновский снимок нашего — общего — времени.
Это первая книга в моей жизни, где я знаю и люблю автора, где через каждые 10 страниц встречала знакомые (по Фейсбуку или по жизни) имена, где хотелось догнать, обнять, защитить каждого. Возможно, потому что любить — третья совершенно здоровая реакция на войну.
Я мечтаю, чтобы эту книгу прочитало как можно больше людей. Я знаю, что, скорее всего, этого не случится. Я надеюсь, что однажды ее прочитают наши дети и чуть больше поймут про своих родителей.
«Посмотри на этих людей, Господи, их глупости обращены к тебе.»
Читать? Обязательно.
Язык оригинала (русский): настоящий.
То, что это кому-то еще интересно, то, что за год тут собралось больше тысячи подписчиков, то, что месяц назад после моей короткой заметки на Озоне закончился тираж «Иуды», не перестает и наверное никогда не перестанет меня удивлять.
Спасибо вам за то, что вы здесь. Пока есть книги и люди, которые читают книги, все не может быть совсем плохо.
И раз уж сегодня годовщина, я хочу рассказать о книжке, которая лично для меня стала книгой года:
Валерий Панюшкин
«Это мы, беженцы»
Больше всего мне хотелось бы, чтобы этой книги никогда не было. Вернее так: больше всего мне хотелось бы, чтобы у Валеры никогда не было повода ее написать.
Панюшикн пишет, что зажмуриться и сделать вид, что ничего не случилось, — первая и совершенно здоровая реакция на войну. Мне кажется, я год прожила, зажмурившись. Эта книга — один из способов открыть глаза.
Первые сто страниц я почти все время ревела. Не потому, что это страшная или эмоциональная книга. А потому, что реветь — вторая совершенно здоровая реакция на войну.
На деле у Валеры получилась очень сдержанная и очень бережная книга. Панюшкин — журналист и пишет, как (хороший) журналист: не убеждает, не обличает, не кликушествует и даже не (всегда) делает выводы. Это книга, где автор почти не присутствует в тексте. Не высказывает собственного мнения. Он просто собирает свидетельства.
Как литературовед я сказала бы, что это книга-репортаж. Как читатель — что это книга-фотография. Групповой кадр, почти случайно запечатлевший людей, бегущих от катастрофы, и людей, причастных к катастрофе. Рентгеновский снимок нашего — общего — времени.
Это первая книга в моей жизни, где я знаю и люблю автора, где через каждые 10 страниц встречала знакомые (по Фейсбуку или по жизни) имена, где хотелось догнать, обнять, защитить каждого. Возможно, потому что любить — третья совершенно здоровая реакция на войну.
Я мечтаю, чтобы эту книгу прочитало как можно больше людей. Я знаю, что, скорее всего, этого не случится. Я надеюсь, что однажды ее прочитают наши дети и чуть больше поймут про своих родителей.
«Посмотри на этих людей, Господи, их глупости обращены к тебе.»
Читать? Обязательно.
Язык оригинала (русский): настоящий.
❤28😢4👏2
Elif Shafak
The Island of Missing Trees
Элиф Шафак из тех авторов, у которых, прочитав одну книгу, без сомнений берешься за следующую. Поэтому после «Стамбульского бастарда» я, не раздумывая, купила The Island of Missing Trees («Остров пропавших деревьев») и вот, наконец, прочитала.
Турчанка Шафак берется за очередную, мягко скажем, сложную для Турции тему, вокруг которой по-прежнему много боли, политики и умолчаний — оккупацию Кипра.
Как и в «Стамбульском бастарде», историю стран и наций Шафак показывает через историю людей, семей и отношений. Впрочем, на этом параллели заканчиваются. В отличие от пестрого «Стамбульского бастарда», много раз меняющего центрального персонажа, нарратора и тональность, «Остров пропавших деревьев» очень тихая книга, очень ровная, я бы даже сказала, медленная.
Повествование здесь вроде бы тоже перемещается между несколькими временными пластами (1970-е, 2000-е, конец 2010-х) и локациями (Кипр, Лондон), и даже есть один неожиданный рассказчик (если в школе вам когда-нибудь предлагали написать рассказ от лица дерева или кузнечика, то, представьте, Шафак это удалось), но все это работает не на нагнетание, а напротив — на снятие напряжение.
Отстраниться и наблюдать, фиксировать, а не судить, искать правду, а не правых и виноватых — наверное это единственный способ рассказывать о конфликте, который до сих пор не разрешен и тем более не осмыслен.
«Остров пропавших деревьев» — это книга о проживании боли и о том, как разные люди справляются с болью (или не справляются). Это книга о памяти и о том, как память передается из поколения в поколение (или как намеренно прерывается). Это книга о любви, которая всегда необходима, чтобы жить, но не всегда достаточна, чтобы выжить.
Читать? Стоит.
Язык оригинала (английский): поэтичный и несложный.
Язык перевода: не проверяла, но он есть (Элиф Шафак, «Остров пропавших деревьев»)
The Island of Missing Trees
Элиф Шафак из тех авторов, у которых, прочитав одну книгу, без сомнений берешься за следующую. Поэтому после «Стамбульского бастарда» я, не раздумывая, купила The Island of Missing Trees («Остров пропавших деревьев») и вот, наконец, прочитала.
Турчанка Шафак берется за очередную, мягко скажем, сложную для Турции тему, вокруг которой по-прежнему много боли, политики и умолчаний — оккупацию Кипра.
Как и в «Стамбульском бастарде», историю стран и наций Шафак показывает через историю людей, семей и отношений. Впрочем, на этом параллели заканчиваются. В отличие от пестрого «Стамбульского бастарда», много раз меняющего центрального персонажа, нарратора и тональность, «Остров пропавших деревьев» очень тихая книга, очень ровная, я бы даже сказала, медленная.
Повествование здесь вроде бы тоже перемещается между несколькими временными пластами (1970-е, 2000-е, конец 2010-х) и локациями (Кипр, Лондон), и даже есть один неожиданный рассказчик (если в школе вам когда-нибудь предлагали написать рассказ от лица дерева или кузнечика, то, представьте, Шафак это удалось), но все это работает не на нагнетание, а напротив — на снятие напряжение.
Отстраниться и наблюдать, фиксировать, а не судить, искать правду, а не правых и виноватых — наверное это единственный способ рассказывать о конфликте, который до сих пор не разрешен и тем более не осмыслен.
«Остров пропавших деревьев» — это книга о проживании боли и о том, как разные люди справляются с болью (или не справляются). Это книга о памяти и о том, как память передается из поколения в поколение (или как намеренно прерывается). Это книга о любви, которая всегда необходима, чтобы жить, но не всегда достаточна, чтобы выжить.
Читать? Стоит.
Язык оригинала (английский): поэтичный и несложный.
Язык перевода: не проверяла, но он есть (Элиф Шафак, «Остров пропавших деревьев»)
❤16
Очередная порция прекрасного, которое всем нам срочно надо 😀
Какая картинка про вас?
(Про меня первая, конечно).
Какая картинка про вас?
(Про меня первая, конечно).
🔥19👍7❤1
В первую неделю октября в мире проходит Banned Books Week (Неделя запрещенных книг). Я потратила полчаса и изучила списки книг, которые в разное время запрещали (или продолжают запрещать) к публикации и чтению в разных частях планеты. И выбрала для вас пару наглядных примеров:
«Сатанинские стихи», Салман Рушди
Некоторые утверждают, что это самая запрещаемая книга в мире. Из-за нее Рушди получил смертный приговор в Иране в 1989-м году и 15 ранений в живот и в голову в 2022-м, когда исламский фанатик попытался привести в исполнение фетву, призывающую к убийству писателя, во время его лекции в США. Рушди выжил, но получил серьезные травмы и ослеп на один глаз. Роман по-прежнему запрещен во всем мусульманском мире, писатель проклят, и за его голову объявлено вознаграждение, которое сейчас составляет 3,3 млн $ (от года к году сумма растет).
«На Западном фронте без перемен», Эрих Мария Ремарк
«Эта книга не является ни обвинением, ни исповедью. Это только попытка рассказать о поколении, которое погубила война, о тех, кто стал её жертвой, даже если спасся от снарядов» — писал Ремарк в авторском предисловии к роману. Но пришедших к власти в Германии национал-социалистов признание писателя не убедило. Эта и другие книги Ремарка были запрещены, а 10-го мая 1933-го года публично сожжены во время факельных шествий в немецких университетских городах.
«Доктор Живаго», Борис Пастернак
Весной 1956 года Пастернак предложил рукопись только что оконченного романа двум ведущим литературно-художественным журналам и получил насмешливый отказ: роман сочли антисоветским. Потеряв надежду на публикацию книги на родине, писатель передал рукопись за рубеж. В 1957-м году «Доктор Живаго» впервые увидел свет — на итальянском языке. Годом позже в Голландии вышло первое («пиратское») издание романа на русском. Факт публикации книги за рубежом был воспринят в СССР как предательство и антисоветчина. Беспрецедентная травля, развернутая против писателя, стала одной из причин его тяжелой болезни и преждевременной смерти в 1960-м году. Официальное издание романа в СССР состоялось только в 1988-м.
Среди книг, которые в разное время по разным причинам подвергались цензуре, снимались с продажи и изымались из библиотек:
«Приключения Тома Сойера» и «Приключения Геккльберри Финна», Марк Твен
«Прощай, оружие», Эрнест Хемингуэй
«Убить пересмешника», Харпер Ли
«Над пропастью во ржи», Джером Сэлинджер
«Заводной апельсин», Энтони Бёрджес
«Бойня №5, или Крестовый поход детей», Курт Воннегут
«Лолита», Владимир Набоков
«Скотный двор» и «1984», Джордж Оруэлл
«Гроздья гнева», Джон Стейнбек
«Повелитель мух», Уильям Голдинг
«Мы», Владимир Замятин
«Мастер и Маргарита», Михаил Булгаков
«Архипелаг ГУЛАГ», Александр Солженицын
По-моему, главный вывод, который можно сделать, глядя на этот (и другие аналогичные) списки: в мире очень редко запрещают плохие книги. За редкими исключениями под запреты и травлю попадают великие тексты блестящих писателей.
Если однажды вам (или вашим детям) придется столкнуться со списком книг, которые хотят запретить, поступайте, как на картинке ниже. Не пожалеете.
«Сатанинские стихи», Салман Рушди
Некоторые утверждают, что это самая запрещаемая книга в мире. Из-за нее Рушди получил смертный приговор в Иране в 1989-м году и 15 ранений в живот и в голову в 2022-м, когда исламский фанатик попытался привести в исполнение фетву, призывающую к убийству писателя, во время его лекции в США. Рушди выжил, но получил серьезные травмы и ослеп на один глаз. Роман по-прежнему запрещен во всем мусульманском мире, писатель проклят, и за его голову объявлено вознаграждение, которое сейчас составляет 3,3 млн $ (от года к году сумма растет).
«На Западном фронте без перемен», Эрих Мария Ремарк
«Эта книга не является ни обвинением, ни исповедью. Это только попытка рассказать о поколении, которое погубила война, о тех, кто стал её жертвой, даже если спасся от снарядов» — писал Ремарк в авторском предисловии к роману. Но пришедших к власти в Германии национал-социалистов признание писателя не убедило. Эта и другие книги Ремарка были запрещены, а 10-го мая 1933-го года публично сожжены во время факельных шествий в немецких университетских городах.
«Доктор Живаго», Борис Пастернак
Весной 1956 года Пастернак предложил рукопись только что оконченного романа двум ведущим литературно-художественным журналам и получил насмешливый отказ: роман сочли антисоветским. Потеряв надежду на публикацию книги на родине, писатель передал рукопись за рубеж. В 1957-м году «Доктор Живаго» впервые увидел свет — на итальянском языке. Годом позже в Голландии вышло первое («пиратское») издание романа на русском. Факт публикации книги за рубежом был воспринят в СССР как предательство и антисоветчина. Беспрецедентная травля, развернутая против писателя, стала одной из причин его тяжелой болезни и преждевременной смерти в 1960-м году. Официальное издание романа в СССР состоялось только в 1988-м.
Среди книг, которые в разное время по разным причинам подвергались цензуре, снимались с продажи и изымались из библиотек:
«Приключения Тома Сойера» и «Приключения Геккльберри Финна», Марк Твен
«Прощай, оружие», Эрнест Хемингуэй
«Убить пересмешника», Харпер Ли
«Над пропастью во ржи», Джером Сэлинджер
«Заводной апельсин», Энтони Бёрджес
«Бойня №5, или Крестовый поход детей», Курт Воннегут
«Лолита», Владимир Набоков
«Скотный двор» и «1984», Джордж Оруэлл
«Гроздья гнева», Джон Стейнбек
«Повелитель мух», Уильям Голдинг
«Мы», Владимир Замятин
«Мастер и Маргарита», Михаил Булгаков
«Архипелаг ГУЛАГ», Александр Солженицын
По-моему, главный вывод, который можно сделать, глядя на этот (и другие аналогичные) списки: в мире очень редко запрещают плохие книги. За редкими исключениями под запреты и травлю попадают великие тексты блестящих писателей.
Если однажды вам (или вашим детям) придется столкнуться со списком книг, которые хотят запретить, поступайте, как на картинке ниже. Не пожалеете.
❤22👍2😱1
Breaking News ⚡️⚡️⚡️
У нас новый лауреат Нобелевской премии по литературе: норвежец Юн Фоссе.
Фоссе получил награду за «новаторские пьесы и прозу, в которых озвучивается невыразимое».
Читали?
Я, честно признаться, пока нет. И, кажется, на русском пока читать особо нечего, я сходу нашла в переводе только один роман («Трилогия») и один сборник пьес. Но уверена, в ближайшее время новые переводы появятся.
Всего у Фоссе издано 6 романов плюс несколько сборников повестей и пьес.
У нас новый лауреат Нобелевской премии по литературе: норвежец Юн Фоссе.
Фоссе получил награду за «новаторские пьесы и прозу, в которых озвучивается невыразимое».
Читали?
Я, честно признаться, пока нет. И, кажется, на русском пока читать особо нечего, я сходу нашла в переводе только один роман («Трилогия») и один сборник пьес. Но уверена, в ближайшее время новые переводы появятся.
Всего у Фоссе издано 6 романов плюс несколько сборников повестей и пьес.
👍15
«Море спокойствия»
Эмили Сент-Джон Мандел
Неожиданно очень хорошая книга, наверное пока лучшее из того, что я прочитала в этом году.
Очень компактная (всего 250 страниц) и очень цельная история с совершенно непередаваемой интонацией.
В аннотации встречается слово «меланхоличная», и оно, пожалуй, весьма точное (я бы добавила — медитативная). Еще в аннотации упоминается «Облачный атлас» Дэвида Митчелла (как сюжетный референс), и это, пожалуй, уже весьма спорно.
Я лично по мере чтения много раз вспоминала «Солярис» Станислава Лема. Потому что ни «Море спокойствия», ни «Солярис», ни «Облачный атлас», если уж на то пошло, никакая не «научная фантастика» и вообще не фантастика (что бы ни писали в аннотациях и на обложках), а в полной мере — экзистенциальная проза.
Главный референс к «Морю спокойствия», как по мне, «Посторонний» Альбера Камю. Если не сюжетный, то идейный и, собственно, интонационный.
«Эта работа требует почти нечеловеческой отчужденности» — пишет про своего главного героя Сент-Джон Мандел.
Почти нечеловеческая отчужденность. То, в чем как никто другой преуспел герой Камю. То, что приходится освоить герою Лема на Солярисе. То, как пишет Сент-Джон Мандел.
Возможно, именно эта отчужденность автора от повествования и создает то ощущение по истине космического спокойствия, разлитого в книге, которое сначала немножко по-морскому укачивает, а потом баюкает, как колыбель.
Прекрасная история об одиночестве, которое не неизбежно, о человечности, которая непобедима, и о невозможности безучастия.
Читать? Безусловно.
Язык перевода: удачный.
Язык оригинала (английский): не проверяла.
Эмили Сент-Джон Мандел
Неожиданно очень хорошая книга, наверное пока лучшее из того, что я прочитала в этом году.
Очень компактная (всего 250 страниц) и очень цельная история с совершенно непередаваемой интонацией.
В аннотации встречается слово «меланхоличная», и оно, пожалуй, весьма точное (я бы добавила — медитативная). Еще в аннотации упоминается «Облачный атлас» Дэвида Митчелла (как сюжетный референс), и это, пожалуй, уже весьма спорно.
Я лично по мере чтения много раз вспоминала «Солярис» Станислава Лема. Потому что ни «Море спокойствия», ни «Солярис», ни «Облачный атлас», если уж на то пошло, никакая не «научная фантастика» и вообще не фантастика (что бы ни писали в аннотациях и на обложках), а в полной мере — экзистенциальная проза.
Главный референс к «Морю спокойствия», как по мне, «Посторонний» Альбера Камю. Если не сюжетный, то идейный и, собственно, интонационный.
«Эта работа требует почти нечеловеческой отчужденности» — пишет про своего главного героя Сент-Джон Мандел.
Почти нечеловеческая отчужденность. То, в чем как никто другой преуспел герой Камю. То, что приходится освоить герою Лема на Солярисе. То, как пишет Сент-Джон Мандел.
Возможно, именно эта отчужденность автора от повествования и создает то ощущение по истине космического спокойствия, разлитого в книге, которое сначала немножко по-морскому укачивает, а потом баюкает, как колыбель.
Прекрасная история об одиночестве, которое не неизбежно, о человечности, которая непобедима, и о невозможности безучастия.
Читать? Безусловно.
Язык перевода: удачный.
Язык оригинала (английский): не проверяла.
❤25