Нашла, наконец, ответ на вопрос, кем я хочу стать, когда вырасту:

«…На северной окраине Лейна, куда не забредают ни любопытные туристы, ни вездесущие продавцы сладостей, живет заклинатель книг.

Люди приносят к нему книги, которые показались им бессмысленными, непонятными или слишком печальными.

Одним книгам заклинатель играет на флейте, с другими о чем-то шепчется, запершись в кабинете, а иногда просто кладет закладку — птичье перо, обрывок записки, засушенный цветок.

После этого история, записанная в книге, о чем бы она ни повествовала прежде, становится историей о великолепии и чудесах мира, хотя, как рассказывают те, кто не поленился проверить, все слова остаются прежними и даже не меняются местами…»

Макс Фрай
«Сказки Старого Вильнюса»

Ровно год назад, 11 сентября 2022, я завела этот канал. Единственной его целью было (и остается) — упорядочить мои сугубо личные впечатления о прочитанных книжках.

То, что это кому-то еще интересно, то, что за год тут собралось больше тысячи подписчиков, то, что месяц назад после моей короткой заметки на Озоне закончился тираж «Иуды», не перестает и наверное никогда не перестанет меня удивлять.

Спасибо вам за то, что вы здесь. Пока есть книги и люди, которые читают книги, все не может быть совсем плохо.

И раз уж сегодня годовщина, я хочу рассказать о книжке, которая лично для меня стала книгой года:

Валерий Панюшкин
«Это мы, беженцы»

Больше всего мне хотелось бы, чтобы этой книги никогда не было. Вернее так: больше всего мне хотелось бы, чтобы у Валеры никогда не было повода ее написать.

Панюшикн пишет, что зажмуриться и сделать вид, что ничего не случилось, — первая и совершенно здоровая реакция на войну. Мне кажется, я год прожила, зажмурившись. Эта книга — один из способов открыть глаза.

Первые сто страниц я почти все время ревела. Не потому, что это страшная или эмоциональная книга. А потому, что реветь — вторая совершенно здоровая реакция на войну.

На деле у Валеры получилась очень сдержанная и очень бережная книга. Панюшкин — журналист и пишет, как (хороший) журналист: не убеждает, не обличает, не кликушествует и даже не (всегда) делает выводы. Это книга, где автор почти не присутствует в тексте. Не высказывает собственного мнения. Он просто собирает свидетельства.

Как литературовед я сказала бы, что это книга-репортаж. Как читатель — что это книга-фотография. Групповой кадр, почти случайно запечатлевший людей, бегущих от катастрофы, и людей, причастных к катастрофе. Рентгеновский снимок нашего — общего — времени.

Это первая книга в моей жизни, где я знаю и люблю автора, где через каждые 10 страниц встречала знакомые (по Фейсбуку или по жизни) имена, где хотелось догнать, обнять, защитить каждого. Возможно, потому что любить — третья совершенно здоровая реакция на войну.

Я мечтаю, чтобы эту книгу прочитало как можно больше людей. Я знаю, что, скорее всего, этого не случится. Я надеюсь, что однажды ее прочитают наши дети и чуть больше поймут про своих родителей.

«Посмотри на этих людей, Господи, их глупости обращены к тебе.»

Читать? Обязательно.
Язык оригинала (русский): настоящий.

Встретила сегодня в Фейсбуке вопрос: «Зачем вы читаете книги?»

Хороший вопрос.

У меня есть (выстраданная) версия ответа:

Читать дешевле, чем путешествовать, и безопаснее, чем влюбляться. А суть та же.

А вы зачем?

Elif Shafak
The Island of Missing Trees

Элиф Шафак из тех авторов, у которых, прочитав одну книгу, без сомнений берешься за следующую. Поэтому после «Стамбульского бастарда» я, не раздумывая, купила The Island of Missing Trees («Остров пропавших деревьев») и вот, наконец, прочитала.

Турчанка Шафак берется за очередную, мягко скажем, сложную для Турции тему, вокруг которой по-прежнему много боли, политики и умолчаний — оккупацию Кипра.

Как и в «Стамбульском бастарде», историю стран и наций Шафак показывает через историю людей, семей и отношений. Впрочем, на этом параллели заканчиваются. В отличие от пестрого «Стамбульского бастарда», много раз меняющего центрального персонажа, нарратора и тональность, «Остров пропавших деревьев» очень тихая книга, очень ровная, я бы даже сказала, медленная.

Повествование здесь вроде бы тоже перемещается между несколькими временными пластами (1970-е, 2000-е, конец 2010-х) и локациями (Кипр, Лондон), и даже есть один неожиданный рассказчик (если в школе вам когда-нибудь предлагали написать рассказ от лица дерева или кузнечика, то, представьте, Шафак это удалось), но все это работает не на нагнетание, а напротив — на снятие напряжение.

Отстраниться и наблюдать, фиксировать, а не судить, искать правду, а не правых и виноватых — наверное это единственный способ рассказывать о конфликте, который до сих пор не разрешен и тем более не осмыслен.

«Остров пропавших деревьев» — это книга о проживании боли и о том, как разные люди справляются с болью (или не справляются). Это книга о памяти и о том, как память передается из поколения в поколение (или как намеренно прерывается). Это книга о любви, которая всегда необходима, чтобы жить, но не всегда достаточна, чтобы выжить.

Читать? Стоит.
Язык оригинала (английский): поэтичный и несложный.
Язык перевода: не проверяла, но он есть (Элиф Шафак, «Остров пропавших деревьев»)

В первую неделю октября в мире проходит Banned Books Week (Неделя запрещенных книг). Я потратила полчаса и изучила списки книг, которые в разное время запрещали (или продолжают запрещать) к публикации и чтению в разных частях планеты. И выбрала для вас пару наглядных примеров:

«Сатанинские стихи», Салман Рушди
Некоторые утверждают, что это самая запрещаемая книга в мире. Из-за нее Рушди получил смертный приговор в Иране в 1989-м году и 15 ранений в живот и в голову в 2022-м, когда исламский фанатик попытался привести в исполнение фетву, призывающую к убийству писателя, во время его лекции в США. Рушди выжил, но получил серьезные травмы и ослеп на один глаз. Роман по-прежнему запрещен во всем мусульманском мире, писатель проклят, и за его голову объявлено вознаграждение, которое сейчас составляет 3,3 млн $ (от года к году сумма растет).

«На Западном фронте без перемен», Эрих Мария Ремарк
«Эта книга не является ни обвинением, ни исповедью. Это только попытка рассказать о поколении, которое погубила война, о тех, кто стал её жертвой, даже если спасся от снарядов» — писал Ремарк в авторском предисловии к роману. Но пришедших к власти в Германии национал-социалистов признание писателя не убедило. Эта и другие книги Ремарка были запрещены, а 10-го мая 1933-го года публично сожжены во время факельных шествий в немецких университетских городах.

«Доктор Живаго», Борис Пастернак
Весной 1956 года Пастернак предложил рукопись только что оконченного романа двум ведущим литературно-художественным журналам и получил насмешливый отказ: роман сочли антисоветским. Потеряв надежду на публикацию книги на родине, писатель передал рукопись за рубеж. В 1957-м году «Доктор Живаго» впервые увидел свет — на итальянском языке. Годом позже в Голландии вышло первое («пиратское») издание романа на русском. Факт публикации книги за рубежом был воспринят в СССР как предательство и антисоветчина. Беспрецедентная травля, развернутая против писателя, стала одной из причин его тяжелой болезни и преждевременной смерти в 1960-м году. Официальное издание романа в СССР состоялось только в 1988-м.

Среди книг, которые в разное время по разным причинам подвергались цензуре, снимались с продажи и изымались из библиотек:

«Приключения Тома Сойера» и «Приключения Геккльберри Финна», Марк Твен
«Прощай, оружие», Эрнест Хемингуэй
«Убить пересмешника», Харпер Ли
«Над пропастью во ржи», Джером Сэлинджер
«Заводной апельсин», Энтони Бёрджес
«Бойня №5, или Крестовый поход детей», Курт Воннегут
«Лолита», Владимир Набоков
«Скотный двор» и «1984», Джордж Оруэлл
«Гроздья гнева», Джон Стейнбек
«Повелитель мух», Уильям Голдинг
«Мы», Владимир Замятин
«Мастер и Маргарита», Михаил Булгаков
«Архипелаг ГУЛАГ», Александр Солженицын

По-моему, главный вывод, который можно сделать, глядя на этот (и другие аналогичные) списки: в мире очень редко запрещают плохие книги. За редкими исключениями под запреты и травлю попадают великие тексты блестящих писателей.

Если однажды вам (или вашим детям) придется столкнуться со списком книг, которые хотят запретить, поступайте, как на картинке ниже. Не пожалеете.

Перевод:

надпись сверху: «Книги, которые мы хотим запретить»
надпись снизу: «Список книг для чтения в этом году»

Breaking News ⚡️⚡️⚡️
У нас новый лауреат Нобелевской премии по литературе: норвежец Юн Фоссе.

Фоссе получил награду за «новаторские пьесы и прозу, в которых озвучивается невыразимое».

Читали?

Я, честно признаться, пока нет. И, кажется, на русском пока читать особо нечего, я сходу нашла в переводе только один роман («Трилогия») и один сборник пьес. Но уверена, в ближайшее время новые переводы появятся.

Всего у Фоссе издано 6 романов плюс несколько сборников повестей и пьес.

«Море спокойствия»
Эмили Сент-Джон Мандел

Неожиданно очень хорошая книга, наверное пока лучшее из того, что я прочитала в этом году.

Очень компактная (всего 250 страниц) и очень цельная история с совершенно непередаваемой интонацией.

В аннотации встречается слово «меланхоличная», и оно, пожалуй, весьма точное (я бы добавила — медитативная). Еще в аннотации упоминается «Облачный атлас» Дэвида Митчелла (как сюжетный референс), и это, пожалуй, уже весьма спорно.

Я лично по мере чтения много раз вспоминала «Солярис» Станислава Лема. Потому что ни «Море спокойствия», ни «Солярис», ни «Облачный атлас», если уж на то пошло, никакая не «научная фантастика» и вообще не фантастика (что бы ни писали в аннотациях и на обложках), а в полной мере — экзистенциальная проза.

Главный референс к «Морю спокойствия», как по мне, «Посторонний» Альбера Камю. Если не сюжетный, то идейный и, собственно, интонационный.

«Эта работа требует почти нечеловеческой отчужденности» — пишет про своего главного героя Сент-Джон Мандел.

Почти нечеловеческая отчужденность. То, в чем как никто другой преуспел герой Камю. То, что приходится освоить герою Лема на Солярисе. То, как пишет Сент-Джон Мандел.

Возможно, именно эта отчужденность автора от повествования и создает то ощущение по истине космического спокойствия, разлитого в книге, которое сначала немножко по-морскому укачивает, а потом баюкает, как колыбель.

Прекрасная история об одиночестве, которое не неизбежно, о человечности, которая непобедима, и о невозможности безучастия.

Читать? Безусловно.
Язык перевода: удачный.
Язык оригинала (английский): не проверяла.

Весной в Амстердаме мы забрели в книжный, и сын обнаружил там полку с книгами, наглухо обернутыми в крафтовую бумагу. На корешках были надписи от руки с туманными намеками на то, что внутри, но ни автора, ни названия. Книга-сюрприз, кот в мешке за 5 евро.

Мы залипли у полки на добрые полчаса, просматривая скупые описания и пытаясь угадать содержимое. Но в итоге сдались и схватили случайный том. Аннотация обещала «темные семейные тайны в Южной Америке», и я грешным делом решила, что мы, не глядя, выбрали Маркеса. Но внутри оказался сюрприз:

Silvia Moreno-Garcia
Mexican Gothic

Долго думала, что написать про эту совершенно случайно попавшую в руки книжку... По задумке автора, (смело отраженной в названии), это «готический роман» или, правильнее сказать, очень добросовестное ему подражание.

Примерно до 200-сотой страницы (это ровно две трети книги) было, если не захватывающе, то интересно. Олдскульно — да, местами до гротескного вторично — да. Но если вы, как и я, выросли на «Джен Эйр» и «Консуэло», уверена, вы тоже легко попадаете под шарм нуарных сюжетов про загадочную семью, уединенно живущую в разрушающемся замке на вершине горы и свирепо охраняющую от чужаков свои фамильные секреты.

Завязка, как в «Рэбекке»: юная героиня выходит замуж за обворожительного аристократа, переезжает в его родовое гнездо и начинает резко чахнуть. На помощь прибывает ее деятельная кузина, но тоже вскоре обнаруживает себя на грани потери рассудка. В доме слышатся стоны и голоса, а семья и слуги очевидно что-то скрывают. Тут мы все заподозрили развязку в духе «Джен Эйр» и приготовились к появлению «первой миссис Рочестер». Но не тут-то было. Сильвия Морено-Гарсия явно больше любит Мэри Шелли, чем Шарлотту Бронте (хотя пожар в замке, конечно, будет).

Обложка сообщает, что литературный обозреватель из Vanity Fair охарактеризовал «Мексиканскую готику» как “wonderfully creepy” («восхитительно жуткий») роман. Я наверное остановлюсь просто на версии creepy. Причем не в том смысле, что сюжет наводит жуть.

Вообще, беспомощность современных авторов в части способности предложить убедительную развязку (или вообще хоть какую-то развязку!) собственной истории без преувеличения впечатляет. Я уже почти привыкла, что авторы либо отмахиваются от заглавной интриги, как в «Миниатюристе» и «Маленьком друге», либо заставляют героев есть младенцев на завтрак, как в «Мексиканской готике» (считайте это спойлером).

На этом фоне «Тринадцатая сказка» действительно выглядит как пример очень хорошей жанровой прозы, где все сюжетные линии получили завершение, и ни одна из них не связана с имеющими сознание грибами.

Читать? На свой страх и риск.
Язык оригинала (английский): несложный.
Язык перевода: не проверяла, но он есть (Сильвия Морено-Гарсия, «Мексиканская готика»).

Madeline Miller
Circe

После «Песни Ахилла» у меня не было сомнений, что «Цирцея» Мадлен Миллер — хороший выбор, но это тот случай, когда книга многократно превзошла ожидания.

Если от «Ахилла» осталось легкое ощущение необязательности (которое, кстати, со временем скорее прошло, это текст, который тебя догоняет), то про «Цирцею», напротив, сразу стало понятно, что это совершенно обязательный к прочтению текст. Я вчера закрыла книгу с мыслью, что хочу, чтобы ее прочитала каждая женщина, каждая девочка, каждая мать, каждая дочь.

При всем многообразии феминоцентричной литературы, которая сейчас доступна и процветает, «Цирцея» наверное лучшее, что я читала про женщин, женские судьбы и женскую инициацию — не за последнее время, а за всю жизнь.

Мадлен Миллер, в бэкграунде филолог-классицист, обращается с античными сюжетами с исключительной бережностью, никак «оригинально» их не переосмысляя и, в целом, очень мало добавляя от себя. Что «Ахилл», что «Цирцея» это не современное прочтение мифа, это просто еще одно прочтение. И если в «Песни Ахилла» это вызывало некоторое недоумение (зачем нам еще один пересказ Гомера, близкий к тексту?), то в «Цирцее» вызывает оторопь: тысячи лет прошли, тысячи поколений сменились, империи зародились и без следа распались, новые боги и новые герои пришли на смену прежним — в жизни женщин ничего не изменилось.

Каждый фрагмент истории в мифе о Цирцее — будь то отношения с отцом — богом Гелиосом, первая любовь к Главку, сотворение Сциллы, судьбоносная (для обоих) встреча с Одиссеем, рождение Телегона, противостояние с Афиной — обладает такой достоверностью и вызывает такую остроту узнавания, что невозможно не задаваться вопросом: это древний миф так точно воспроизводит жизнь, или наша жизнь так недалеко ушла от древнего мифа?

«Цирцея» — это пугающе вневременная история про путь к себе, про утрату иллюзий, про саморазрушение и самосозидание, про божественное внутри каждой женщины и про женское внутри каждой богини, про «отстаивание границ» (и метафорически, и дословно!), про ошибки и исправление ошибок, про безусловную материнскую любовь, про обретение собственной силы и признание за собой права быть сильной. И смертной.

Читать? Обязательно!
Язык оригинала (английский): красивый.
Язык перевода: не проверяла, но он есть (Мадлен Миллер, «Цирцея»).