Не зря я взялась перечитывать Чудакова. Сам Владимир Владимирович (представьте!) это занятие одобряет:

Пусть это покажется странным, но книгу вообще нельзя читать. Её можно только перечитывать. Хороший читатель, читатель отборный, соучаствующий и созидающий, – это перечитыватель. Сейчас объясню почему. Когда мы в первый раз читаем книгу, трудоёмкий процесс перемещения взгляда слева направо, строчка за строчкой, страница за страницей, та сложная физическая работа, которую мы проделываем, сам пространственно-временной процесс осмысления книги мешает эстетическому её восприятию. На знакомство с книгой необходимо потратить время. У нас нет физического органа (такого, каким в случае с живописью является глаз), который мог бы разом вобрать в себя целое, а затем заниматься подробностями. Но при втором, третьем, четвёртом чтении мы в каком-то смысле общаемся с книгой так же, как с картиной.

В. В. Набоков

Май оказался — строго по Набокову — месяцем перечитывания. На этот раз перечитываю «Венерин волос» Михаила Шишкина.

Я имела неосторожность порекомендовать его в дружественном книжном клубе, и, кажется, это было ошибкой 🙄 Отзывы поступают такие, что я всерьез задумалась: не устарел ли Шишкин безнадежно за прошедшие 20 лет?

Взялась перечитывать. И, знаете что, вообще нет!

Если «Письмовник» Шишкина (про который я не писала) для меня рифмуется с «Авиатором» Водолазкина (про которого я писала), то «Венерин волос» — это, как если бы ранний Пелевин встретился с «Лавром» Водолазкина и «Даниэль Штайн, переводчик» Улицкой и поцеловал их в темечко, проходя мимо.

По описанию понятно, почему этот роман понравился мне в 2005-м и почему еще больше нравится в 2025-м 🙂 При этом я хорошо понимаю, почему многим эта книга не имела шансов понравиться ни тогда, ни сейчас.

Это текст, в котором автору вообще нет дела до читателя. Вот уж кто не заботится, будет ли нам по ходу чтения сложно, или скучно, или тоскливо, или брезгливо, и что мы себе напридумаем на тему того, «что хотел сказать автор». Шишкин пишет не для того, чтобы (мы что-то поняли, почувствовали или вынесли из текста), а потому что. Because he can. И, поверьте мне, he can!

Он творит с сюжетом, героями и просто словами буквально, что хочет. А это, в моем понимании, и называется творить.

«Венерин волос» — литература, у которой есть единственная цель — быть литературой. Свидетельствовать. Словами попирать смерть. И, господи боже мой, как же я соскучилась по такой литературе.

(Впервые за долгое время читаю и постоянно что-то выписываю. Поэтому дальше, видимо, будет много цитат из Шишкина. Потерпите.)

Шишкин о литературе:

Вся электричка читала детективы. Это и понятно. В детективе предполагается, что до того, как совершено преступление, до появления первого трупа, в мире существует некая изначальная гармония. Потом она нарушается, и сыщик не только находит убийцу, но и восстанавливает миропорядок. Это древняя функция культурного героя. Ему сумерки по колено. И к тому же ясно, где добро и где зло, потому что добро всегда побеждает и нельзя ошибиться: если победило — значит, добро. Да и вообще читают, потому что страшно пропищать жизнь, как комар, — где-то во тьме, невидимо и неслышимо. Детектив — это тот же ужас, как в газетах, только с той разницей, что заканчивается хорошо. Просто не может кончиться как-то иначе.

Нынче у нас почтовая ночь, и вот спешу набросать вам несколько слов. Не знаю, как у вас, а у нас здесь слова образуются по ночам, сгущаясь из словесной туманности. Словесная пыль каким-то образом превращается — нам объясняли когда-то в школе, но я все перезабыл, то ли не без участия холодильника Либиха, то ли под воздействием климатических колебаний — в семечки на языке. А может, просто закон бессонницы.

А это, ей-богу, лучшее описание природы в русской литературе:

Наверху, на следующем пролете, кто-то стоял и тихо переговаривался, а когда вы остановились, разговор оборвался. Раздался лязг передернутого затвора. Вы поняли, что это за вами, и тут началось описание природы. Было тихое летнее утро. Солнце уже довольно высоко стояло на чистом небе, но поля еще блестели росой, из недавно проснувшихся долин веяло душистой свежестью, и в лесу, еще сыром и не шумном, весело распевали ранние птички. В запруде по отражениям облаков бегали небомерки. Осина, убитая грозой, грифельна. Вокруг стрекозы, прилипшей к лучу солнца, стеклянистый нимб. В дубовой кроне водятся клещи. Вяз забронзовел. Ветер зачесал ель на пробор. Лес, по Данту, — это грешники, обращенные в деревья. Засохший луг хрустит под ногами. Уши заложены верещанием кузнечиков. Речка ползет по-пластунски и тащит водоросли за волосы. Никому в голову не приходит давать названия небу, хотя и там, как в океанах, есть свои проливы и моря, впадины и отмели. Лязг затвора оказался звуком брошенной пустой банки из-под пива. Разговор на лестничной клетке возобновился, и кто-то стал рассказывать дальше о своей собаке с человеческими глазами.

А это просто пример того уровня мастерства во владении языком, от которого у меня сердце выпрыгивает и образуются «семечки на языке»:

В назначенный день, когда нужно было прийти за договором, ударил мороз — все было выстужено, остекленело, и улица, и трамвай. Люди поросли сединой у висков. Усы и бороды у всех засеребрились, и каждый нес перед собой дыхание, как воздушную сахарную вату на палочке.

А вы когда в последний раз читали? И что это было?

Расскажите, я соскучилась!

Сегодня в России День филолога, а вчера был день рождения Бродского.

То, что два эти дня сравнительно регулярно совпадают во времени (и всегда в пространстве), по-моему, доказывает, что у Вселенной есть план. И чувство юмора. И все не зря.

Бродскому — 85. А это стихотворение он написал 24-го мая 1980-го, в свои 40.

***
Я входил вместо дикого зверя в клетку,
выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке,
жил у моря, играл в рулетку,
обедал черт знает с кем во фраке.
С высоты ледника я озирал полмира,
трижды тонул, дважды бывал распорот.
Бросил страну, что меня вскормила.
Из забывших меня можно составить город.
Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна,
надевал на себя что сызнова входит в моду,
сеял рожь, покрывал черной толью гумна
и не пил только сухую воду.
Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя,
жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок.
Позволял своим связкам все звуки, помимо воя;
перешел на шепот. Теперь мне сорок.
Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.
Только с горем я чувствую солидарность.
Но пока мне рот не забили глиной,
из него раздаваться будет лишь благодарность.

А тем временем роман Викрама Сета наконец вышел по-русски. В переводе называется «Лишь одна музыка». Безупречное чтение для долгих летних вечеров.

И еще одна хорошая новость начала этого лета: «Женщины» Кристин Ханны тоже вышли на русском языке!

Про качество перевода ничего пока сказать не могу и не знаю, насколько он пострадал от цензуры (если пострадал). Кто прочитает, расскажите о впечатлениях. Быстрый поиск показывает, что книга есть в наличии, например, в магазинах сети «Читай-Город».

Если перевод достойный, всерьез планирую включить этот роман в программу нашего книжного клуба, там есть что обсудить.

И как теперь уснуть? Мне срочно нужна такая маечка! 🤟

На днях в чате нашего книжного клуба я обмолвилась, что когда-то, в прошлой жизни, писала курсовую по «Солярису» Станислава Лема. И оказалось, что не все знают: в анамнезе я — филолог-литературовед-полонист, т.е. специалист по польскому языку и литературе (а Лем, что очень удачно, был поляком).

Польский — один из трех языков, на которых я читаю легко и быстро. Но редко. Решила это исправить и привезла себе из Кракова Ольгу Токарчук.

Tokarczuk Olga
Prowadź swój pług przez kości umarłych
(«Веди свой плуг по костям мертвецов»)

Токарчук — пятый Нобелевский лауреат в истории польской литературы (для сравнения во всей русской и советской литературе их тоже всего пять). Нобеля ей дали в 2019-м году, а за год до этого она первой среди польских писателей получила Международного Букера (за роман «Бегуны»). Роман «Веди свой плуг по костям мертвецов» тоже был в Букеровском шорт-листе.

Как-то так получилось, что раньше я у Токарчук ничего не читала. А сейчас подумала, что, может, оно и к лучшему. «Веди свой плуг по костям мертвецов» из тех книг, которые должны попасть даже не в настроение, а в правильный этап в жизни. Если очень упростить, это книга про сведение счетов, Final Reckoning, Мне отмщение, и аз воздам.

Пересказывать сюжет бесполезно, но на старте есть все слагаемые для «деревенского детектива» в духе историй про Мисс Марпл: богом забытая деревушка в горах на польско-чешкой границе, где все время заметает дороги и пропадает связь, чудаковатая старушка, сосед-отшельник и загадочные убийства. Чтобы нам проще было поверить в неслучайность этого сходства, старушка преподает в сельской школе английский, а вечерами помогает бывшему ученику переводить стихи Блейка (название романа — цитата как раз оттуда). И, конечно, первой оказывается на месте всех преступлений.

На этом, впрочем, пересечения заканчиваются, как по форме, так и по сути. Чего нет в романе Токарчук, так это благопристойной идиллии английской деревни, даже тоски по ней нет. Мир здесь опасный и во всех смыслах нездоровый. Даже воздух здесь нездоровый. И убийства, кажется, не нарушают привычный уклад жизни, а закономерно из него проистекают. Ничего другого от этого мира ждать не приходится.

Пишет Токарчук блестяще, но об отталкивающем. А это опасная комбинация. У меня роман оставил сложное послевкусие — безысходности с примесью легкого безумия (которое, как ни странно, дает некоторую надежду). А это в каком-то смысле все, что нужно знать про нашу жизнь — здесь и сейчас.

Читать? С осторожностью.
Язык оригинала (польский) — захватывающий.
Язык перевода — не проверяла, но он есть («Веди свой плуг по костям мертвецов», 2020). Все переводы Токарчук на русский делает Ирина Адельгейм, которую я очень коротко, но знала лично. Она прекрасный филолог и переводчик, так что, скорее всего, можно смело читать на русском.

Как ни странно, все, написанное на этой картинке из интернета, — правда.

Дюма-отец действительно прайсировал каждую строку. А когда его издатель настоял на изменении условий оплаты, он с тоской писал одному из приятелей, что теперь, вероятно, придется убить Гримо (молчаливого слугу Атоса), ведь он был придуман исключительно ради коротких строк.

Про это можно почитать в полубиографическом романе Андре Моруа «Три Дюма». Это очень увлекательное (и вполне познавательное) чтение про деда, отца и сына Дюма, каждый из которых по-своему примечателен. И про их эпоху. Рекомендую.