Вчера полдня в ленте «Твиттера» мелькали саркастические шуточки типа: «Ну да, вся полиция и Росгвардия занимается экстремистами, на другие дела людей не хватает». «Ну что там, Путин, всех террористов победил?» Я долго даже не подозревал, что случилось, и мне казалось, что опять идут активные задержания участников протестных акций, сторонников Навального и т.д. Лишь много позже, когда попался твит типа «Лучше бы ОМОН не вокруг квартир активистов дежурил, а вокруг каждой школы», я понял, что надо искать конкретную новость.
У меня нет слов, чтобы говорить о самой трагедии в Казани: ужас. Соболезнования родственникам погибших и пострадавших. Что я ещё могу?..
Но вот странные потоки сарказма, подтрунивания над Росгвардией и Путиным, сдвигающие фокус с самой трагедии на ненависть к режиму – это, по меньшей мере, неуместно в такой момент, эти новости перебивают всё остальное, а ведь это – трагедия: дайте же с достоинством пронести траур. А «новости» желчью идут и от официальных властей: «Нужно срочно получить полный доступ к ключам шифрования мобильных приложений», «Нужна государственная идеология, чтобы такого не повторилось», «Сегодня же был предотвращён такой же теракт в Крыму! (только кто это был и был ли – не скажем)», «Нужно срочно запретить что-нибудь с оружием». Как всегда.
И хорошие люди в пылу негодования вот тоже пишут: «Лучше бы Росгвардия в каждой школе охрану обеспечивала!» «Там даже не было рамок металлоискателя». «В Израиле вот в школах – вооружённая охрана из обученных военных. И учителя владеют оружием!» И я хочу спросить их: Вам действительно хочется этого? Чтобы всё вокруг было огорожено забором, чтобы всюду дежурили вооружённые военные? Камеры в туалетах? Ведь это – то же самое, что и желать чтения всей переписки, желания тотального контроля, та же самая риторика, которую использует государство. Вы действительно хотите, чтобы школа выглядела, как тюрьма? Да и вся страна? У нас и так: что ни двор – то забор.
Система, да, виновата сама система. Но не заборы, рамки металлоискателя или тотальная охрана и слежка решат проблему. Если система не работает, её не нужно делать закрытой – наоборот, её нужно делать максимально прозрачной и менять! Заборы и слежка, угнетение государством населения, подавление учителем учеников, большинством – меньшинства, сильным – слабого –– вот с чем нужно бороться. Всё это – одного поля ягоды. Волчьи.
Не хочется дальше писать. Траур и рефлексия.
У меня нет слов, чтобы говорить о самой трагедии в Казани: ужас. Соболезнования родственникам погибших и пострадавших. Что я ещё могу?..
Но вот странные потоки сарказма, подтрунивания над Росгвардией и Путиным, сдвигающие фокус с самой трагедии на ненависть к режиму – это, по меньшей мере, неуместно в такой момент, эти новости перебивают всё остальное, а ведь это – трагедия: дайте же с достоинством пронести траур. А «новости» желчью идут и от официальных властей: «Нужно срочно получить полный доступ к ключам шифрования мобильных приложений», «Нужна государственная идеология, чтобы такого не повторилось», «Сегодня же был предотвращён такой же теракт в Крыму! (только кто это был и был ли – не скажем)», «Нужно срочно запретить что-нибудь с оружием». Как всегда.
И хорошие люди в пылу негодования вот тоже пишут: «Лучше бы Росгвардия в каждой школе охрану обеспечивала!» «Там даже не было рамок металлоискателя». «В Израиле вот в школах – вооружённая охрана из обученных военных. И учителя владеют оружием!» И я хочу спросить их: Вам действительно хочется этого? Чтобы всё вокруг было огорожено забором, чтобы всюду дежурили вооружённые военные? Камеры в туалетах? Ведь это – то же самое, что и желать чтения всей переписки, желания тотального контроля, та же самая риторика, которую использует государство. Вы действительно хотите, чтобы школа выглядела, как тюрьма? Да и вся страна? У нас и так: что ни двор – то забор.
Система, да, виновата сама система. Но не заборы, рамки металлоискателя или тотальная охрана и слежка решат проблему. Если система не работает, её не нужно делать закрытой – наоборот, её нужно делать максимально прозрачной и менять! Заборы и слежка, угнетение государством населения, подавление учителем учеников, большинством – меньшинства, сильным – слабого –– вот с чем нужно бороться. Всё это – одного поля ягоды. Волчьи.
Не хочется дальше писать. Траур и рефлексия.
Прогресс, прогресс, прогресс. Всё должно идти по пути прогресса. Только вперёд. Или нет?
Вот логика Николая Фёдорова («Философия общего дела»), прозванного Московским Сократом. Считается, что человек – венец природы, что мы покорили и подчинили её себе. Цирки, зоопарки, скотобойни, разгон облаков, искусственный подбор, предсказание погоды, неслыханное развитие техники – и вот оно: ощущение превосходства и управления. Но почему-то, несмотря на всё это превосходство, человек всегда остаётся бессильным перед ураганом, землетрясением или другим бедствием. Природа – слепа! И человек не подчинил себе Природу, но лишь лучше других сам подчинился ей. Учёное сословие признаёт, что человек – выше природы, выше этой слепой силы (которая сама есть Жизнь, но по своей слепоте этой Жизнью приносит Смерть) и что отличают нас разум и нравственность, законы которых резко отличаются от природных. Однако, прогресс, эта эволюция, почерпнут нами у природы, и мы направляем отличающий нас разум на служение слепой силе. Этот прогресс в нравственном отношении выливается из ощущения превосходства живых над умершими в превосходство (абсолютно мнимое) живущих над умирающими, молодых над старыми, сынов над отцами.
Прежде кладбища располагались вблизи селений, а церкви были кладбищенскими, и эта связь живых и мёртвых, сынов и отцов была явственно поддерживаемой. Сегодня же прогресс разорвал эту связь. Ещё: прежде само письмо – начертание букв – было длительным и значимым процессом, творческим актом, исполненным смысла, сегодня же скорость, диктуемая прогрессом, породила скоропись и скоропечатание. Прогресс упраздняет смысл жизни, если, конечно, понимать под жизнью человека жизнь нравственную, а не биологическую; задавая всё бо́льшую скорость, мы превращаемся более в орудие слепой силы (природы), нежели в разумное существо.
Если следовать разуму, а не слепой силе, то нужно все силы, все умы приложить на то, чтобы не служить слепой силе, а управлять ей, чтобы от прогресса и эволюции обратиться к смерти и победить её, чтобы «сердца сынов вернуть отцам», т.е. заняться воскрешением и установлением вечной жизни для всех.
P.S.:А вы думали, почему Ленин в мавзолее? Для этого необходимой задачей представлялось исследование космоса и покорение других планет с дальнейшим расселением там всех когда-либо живших на Земле людей. И покорение космоса, как известно, таки началось.
Вот логика Николая Фёдорова («Философия общего дела»), прозванного Московским Сократом. Считается, что человек – венец природы, что мы покорили и подчинили её себе. Цирки, зоопарки, скотобойни, разгон облаков, искусственный подбор, предсказание погоды, неслыханное развитие техники – и вот оно: ощущение превосходства и управления. Но почему-то, несмотря на всё это превосходство, человек всегда остаётся бессильным перед ураганом, землетрясением или другим бедствием. Природа – слепа! И человек не подчинил себе Природу, но лишь лучше других сам подчинился ей. Учёное сословие признаёт, что человек – выше природы, выше этой слепой силы (которая сама есть Жизнь, но по своей слепоте этой Жизнью приносит Смерть) и что отличают нас разум и нравственность, законы которых резко отличаются от природных. Однако, прогресс, эта эволюция, почерпнут нами у природы, и мы направляем отличающий нас разум на служение слепой силе. Этот прогресс в нравственном отношении выливается из ощущения превосходства живых над умершими в превосходство (абсолютно мнимое) живущих над умирающими, молодых над старыми, сынов над отцами.
Прежде кладбища располагались вблизи селений, а церкви были кладбищенскими, и эта связь живых и мёртвых, сынов и отцов была явственно поддерживаемой. Сегодня же прогресс разорвал эту связь. Ещё: прежде само письмо – начертание букв – было длительным и значимым процессом, творческим актом, исполненным смысла, сегодня же скорость, диктуемая прогрессом, породила скоропись и скоропечатание. Прогресс упраздняет смысл жизни, если, конечно, понимать под жизнью человека жизнь нравственную, а не биологическую; задавая всё бо́льшую скорость, мы превращаемся более в орудие слепой силы (природы), нежели в разумное существо.
Если следовать разуму, а не слепой силе, то нужно все силы, все умы приложить на то, чтобы не служить слепой силе, а управлять ей, чтобы от прогресса и эволюции обратиться к смерти и победить её, чтобы «сердца сынов вернуть отцам», т.е. заняться воскрешением и установлением вечной жизни для всех.
P.S.:
Вчера в метро некая девушка резко заявила своей подруге: «А ты знаешь, что тебе не мог присниться тот, кого ты не видела?» – и та была в ступоре.
Интересно, о чём они говорили.
Что ж, это верно. И не верно. Работа сновидения напоминает нейросеть: сновидение берёт всю имеющуюся информацию, всё, что вы когда-либо видели, слышали, вообще чувствовали, думали, представляли – и строит свои удивительные связи. Порой сновидение может быть построено вокруг такой мелочи, на которую мы даже не обратили внимания, как случайно брошенная фраза или чья-то фигура, увиденная боковым зрением. Если приснился кто-то неизвестный, то, вероятнее всего, вы его уже видели, просто не запомнили. Но эти удивительные связи…
Сновидение использует механизмы сгущения (вы прошли мимо «Пятёрочки», а теперь вам снится и «Пятёрочка», и школьный дневник, и Юпитер (5-ая планета от Солнца), а потом ещё Сейлор-Юпитер, Вячеслав Бутусов и т.д., при этом окажется, что вы его слушали как раз вчера), смешения (это и дом, и не дом, а всё здесь, как на работе; это друг Петя, но при этом и отец), смещения/переноса (выглядит, как Петя, но я знаю, что это точно не Петя, а отец, а разговаривает точно так, как мать; я – не-я, а Рокки Бальбоа (идентификация)), противоположения (видел «Пятёрочку», и теперь тебе снится «двойка») и ещё много чего, на что тут места не хватит. Так что если вам приснился незнакомец, то это может быть смешанный/искажённый образ, то есть, внешне не знакомый или не существующий человек, и если бы перед вами поставили ровно того человека, чей образ был искажён в сновидении, вы бы сказали: это не он!
А как понять, кто таится под этим образом (даже под очевидным Петя=Петя), под этой фразой, чувством, что вообще означает сновидение в целом? На это может ответить только сам сновидец, самостоятельно анализируя сновидение on details: только он знает, что скрывается за той или иной ассоциацией. И никакой Фрейд не даст универсального ответа: он будет лишь подмечать детали и спрашивать, спрашивать, спрашивать…
Сновидение использует механизмы сгущения (вы прошли мимо «Пятёрочки», а теперь вам снится и «Пятёрочка», и школьный дневник, и Юпитер (5-ая планета от Солнца), а потом ещё Сейлор-Юпитер, Вячеслав Бутусов и т.д., при этом окажется, что вы его слушали как раз вчера), смешения (это и дом, и не дом, а всё здесь, как на работе; это друг Петя, но при этом и отец), смещения/переноса (выглядит, как Петя, но я знаю, что это точно не Петя, а отец, а разговаривает точно так, как мать; я – не-я, а Рокки Бальбоа (идентификация)), противоположения (видел «Пятёрочку», и теперь тебе снится «двойка») и ещё много чего, на что тут места не хватит. Так что если вам приснился незнакомец, то это может быть смешанный/искажённый образ, то есть, внешне не знакомый или не существующий человек, и если бы перед вами поставили ровно того человека, чей образ был искажён в сновидении, вы бы сказали: это не он!
А как понять, кто таится под этим образом (даже под очевидным Петя=Петя), под этой фразой, чувством, что вообще означает сновидение в целом? На это может ответить только сам сновидец, самостоятельно анализируя сновидение on details: только он знает, что скрывается за той или иной ассоциацией. И никакой Фрейд не даст универсального ответа: он будет лишь подмечать детали и спрашивать, спрашивать, спрашивать…
Недавно у моего друга, писателя Вадима Сатурина, вышла книга из двух произведений, одно из которых называется "DiscoТлен". И знаете, по-моему, это слово - лучшее определение нашему времени: DiscoТлен.
История довольно интересным образом меняет краски и оценки.
Иногда странно думать о том, что Сенека был наставником Нерона. Как? Как он его там воспитывал? Как ему совесть не мешала занимать государственные посты при Нероне? Но, кажется, от этого философия его в истории не сделалась менее великой (для меня это вообще один из любимых философов), имя его было славным и при жизни, и после. Почему? Платона, вон, за его поучения об идеальном государстве Дионисий Младший продал в рабство… А может, Нерон был не так уж и плох?
А ещё я как-то читал «Облака» Аристофана. Эти «Облака», осмеявшие Сократа, были одним из факторов, усугубивших его обвинение. Но вот я читал их, и… они мне понравились! Мне показалось это очень талантливой и остроумной насмешкой. Как бы сейчас сказали, «знатно потроллил». Поставь меня нынешнего в те Афины, и я бы возненавидел этого комика! Но сейчас я могу только отдать должное Аристофану (и переводчику, конечно).
В общем, странно смотреть на всё это с высоты 2500 лет... Если бы это происходило сейчас, мысли/оценки были бы совсем иными.
Иногда странно думать о том, что Сенека был наставником Нерона. Как? Как он его там воспитывал? Как ему совесть не мешала занимать государственные посты при Нероне? Но, кажется, от этого философия его в истории не сделалась менее великой (для меня это вообще один из любимых философов), имя его было славным и при жизни, и после. Почему? Платона, вон, за его поучения об идеальном государстве Дионисий Младший продал в рабство… А может, Нерон был не так уж и плох?
А ещё я как-то читал «Облака» Аристофана. Эти «Облака», осмеявшие Сократа, были одним из факторов, усугубивших его обвинение. Но вот я читал их, и… они мне понравились! Мне показалось это очень талантливой и остроумной насмешкой. Как бы сейчас сказали, «знатно потроллил». Поставь меня нынешнего в те Афины, и я бы возненавидел этого комика! Но сейчас я могу только отдать должное Аристофану (и переводчику, конечно).
В общем, странно смотреть на всё это с высоты 2500 лет... Если бы это происходило сейчас, мысли/оценки были бы совсем иными.
Я упоминал тут как-то статью Пелипенко о судьбе Русской Матрицы, а своё мнение об этой самой судьбе не высказал. Дело в том, что мой взгляд на историю совсем иной, и пока даже не могу представить, чтобы после «Заката Европы» Шпенглера мог быть какой-то возврат от теории культурно-исторических типов к теории линейного хода истории «Древний Мир – Средневековье – Новое время». Это странное разделение ещё в школе казалось мне нарочито надуманным: если Древняя Греция и Египет эпохи фараонов – это «Древний мир», то как назвать то, что было раньше? Ещё более Древний? «Новое время» уже будто прошло, и сейчас «Новейшая история», а потом будет «Сверхновое время»? Это разделение материала по главам, но не исторический метод. Но дальше этой мысли я не уходил, а тут – Шпенглер. Теперь фразу «это было ещё у греков» я автоматически мысленно заменяю на «это было у греков».
Коротко: история развивается не линейно, а в рамках сосуществующих и сменяющихся культурно-исторических типов. Каждый культурно-исторический тип проходит свои этапы развития: весна (детство), лето (юность), осень (возмужалость), зима (старость). Весной зарождается своё особое мировоззрение, выраженное, прежде всего, в архитектуре. Летом культура расцветает, продолжает наливаться своим собственным соком: математикой, литературой, искусством. По большей части, весна и лето – время тихих прекрасных провинций. Затем культура обретает своего гения (как Платон, Гёте), рядом с которым всегда стоит энциклопедист (Аристотель, Кант), культура возвышается и считает себя единственно верной, вырождается в цивилизацию, и пытается подавить и подчинить себе все остальные культуры. Ускорение времени, центростремительные силы больших городов и упадок деревень. Наконец, зима – дряхление, последние отчаянные попытки продемонстрировать свою военную мощь, усиление бюрократии и тоталитаризма, на фоне которых всегда возникает возвышенный стоицизм. Цивилизация – конец культуры. Возвышенный стоицизм – типичный симптом упадка. Цикл занимает приблизительно 1200 лет. Европейская культура зародилась около 1000 года, значит, конец её приходится на 2200 год.
И вот что касается русской культуры – мне сложно сказать. Я ещё не разобрался, и к чему бы я ни пришёл – находясь внутри, всегда можно ошибиться. Не могу понять, почему упоминание «духовных скреп» и «особого пути» Пелипенко считает банальщиной, а говорить про раболепство духа, лень, халяву и империализм – уместным. Всё это – часть той самой Русской Матрицы. Хотя есть ощущение, что сам термин Русская Матрица – это признание того, что мы до сих пор не выявили свой культурно-исторический тип. Вот Шпенглер считал, что следующей великой культурой будет пробуждающаяся русско-сибирская культура. И мне хочется в это верить. Но меня не покидает ощущение, что наша культура – эдакий последователь европейской, её копия или неотъемлемая часть. А даже если не так, то начиная с 20 века можно наблюдать все симптомы упадка и вырождения в цивилизацию. И гении свои у нас уже есть. И своя музыка, которая всенепременно печальная. Я/МЫ лицо заинтересованное, и потому надеюсь, что расцвет нашей культуры ещё впереди.
Коротко: история развивается не линейно, а в рамках сосуществующих и сменяющихся культурно-исторических типов. Каждый культурно-исторический тип проходит свои этапы развития: весна (детство), лето (юность), осень (возмужалость), зима (старость). Весной зарождается своё особое мировоззрение, выраженное, прежде всего, в архитектуре. Летом культура расцветает, продолжает наливаться своим собственным соком: математикой, литературой, искусством. По большей части, весна и лето – время тихих прекрасных провинций. Затем культура обретает своего гения (как Платон, Гёте), рядом с которым всегда стоит энциклопедист (Аристотель, Кант), культура возвышается и считает себя единственно верной, вырождается в цивилизацию, и пытается подавить и подчинить себе все остальные культуры. Ускорение времени, центростремительные силы больших городов и упадок деревень. Наконец, зима – дряхление, последние отчаянные попытки продемонстрировать свою военную мощь, усиление бюрократии и тоталитаризма, на фоне которых всегда возникает возвышенный стоицизм. Цивилизация – конец культуры. Возвышенный стоицизм – типичный симптом упадка. Цикл занимает приблизительно 1200 лет. Европейская культура зародилась около 1000 года, значит, конец её приходится на 2200 год.
И вот что касается русской культуры – мне сложно сказать. Я ещё не разобрался, и к чему бы я ни пришёл – находясь внутри, всегда можно ошибиться. Не могу понять, почему упоминание «духовных скреп» и «особого пути» Пелипенко считает банальщиной, а говорить про раболепство духа, лень, халяву и империализм – уместным. Всё это – часть той самой Русской Матрицы. Хотя есть ощущение, что сам термин Русская Матрица – это признание того, что мы до сих пор не выявили свой культурно-исторический тип. Вот Шпенглер считал, что следующей великой культурой будет пробуждающаяся русско-сибирская культура. И мне хочется в это верить. Но меня не покидает ощущение, что наша культура – эдакий последователь европейской, её копия или неотъемлемая часть. А даже если не так, то начиная с 20 века можно наблюдать все симптомы упадка и вырождения в цивилизацию. И гении свои у нас уже есть. И своя музыка, которая всенепременно печальная. Я/МЫ лицо заинтересованное, и потому надеюсь, что расцвет нашей культуры ещё впереди.
Если Вы прочитали предыдущий пост, то добавьте к этой картине мира то, что мне близка идея Даниила Андреева о многослойности бытия и о метаистории, которая вершится на различных слоях, и что слои эти влияют друг на друга. Сюда же в моём представлении органически вписываются идеи о смене парадигм и о том, что эволюция – не единственный путь развития. Ещё о том, что в мире действуют три принципа: Промысел (сверхмирный Бог), Судьба (Рок, Природа) и Свобода (человеческий дух). О высокой роли личности в истории. О том, что творчество есть оправдание человека и мира как акт свободы.
Есть популярная мысль – я слышал её ещё в детстве, но теперь она увековечена в «Рике и Морти»: «Вселенная настолько велика, Морти, что ничего на свете не имеет значения». А я считаю так: личность настолько велика, что всё во Вселенной обретает значение.
Есть популярная мысль – я слышал её ещё в детстве, но теперь она увековечена в «Рике и Морти»: «Вселенная настолько велика, Морти, что ничего на свете не имеет значения». А я считаю так: личность настолько велика, что всё во Вселенной обретает значение.
Ita fac, mi Lucili, vindica te tibi.
[Делай так, мой Луцилий: освободи себя себе.]
В 2015 году я открыл «Нравственные письма к Луцилию» и застыл. Два дня я буквально «торчал» на первом письме (хотя оно занимает всего страницу!), я всё время в голове перекладывал его строки в песню. Я даже не сразу заметил, как снова стал более-менее активно что-то писать в тетрадь, полагая, что упадок сил и вдохновения нескончаем. Он как будто схватил меня за волосы и вытащил. Энергия!
Но сильнее всего меня зацепила идея о смерти: «В том-то и беда наша, что смерть мы видим впереди; а большая часть ее у нас за плечами, – ведь сколько лет жизни минуло, все принадлежат смерти».
Смерть – это не то, что, что ждёт нас впереди; всё то, что прошло – и есть смерть. День прожит, и он – умер. Я вчерашний – мёртв. И куда больший ужас вызывает то, что я сделал или не сделал вчера, чем то, что я могу сделать или не сделать в будущем. Нужно жить так, чтобы не пришлось оправдываться перед самим собой за ещё один погибший день.
Я не Сенека: я крайне расточителен, и прокрастинирую, и оправдываюсь. Но мысль эта часто вдохновляет меня.
[Делай так, мой Луцилий: освободи себя себе.]
В 2015 году я открыл «Нравственные письма к Луцилию» и застыл. Два дня я буквально «торчал» на первом письме (хотя оно занимает всего страницу!), я всё время в голове перекладывал его строки в песню. Я даже не сразу заметил, как снова стал более-менее активно что-то писать в тетрадь, полагая, что упадок сил и вдохновения нескончаем. Он как будто схватил меня за волосы и вытащил. Энергия!
Но сильнее всего меня зацепила идея о смерти: «В том-то и беда наша, что смерть мы видим впереди; а большая часть ее у нас за плечами, – ведь сколько лет жизни минуло, все принадлежат смерти».
Смерть – это не то, что, что ждёт нас впереди; всё то, что прошло – и есть смерть. День прожит, и он – умер. Я вчерашний – мёртв. И куда больший ужас вызывает то, что я сделал или не сделал вчера, чем то, что я могу сделать или не сделать в будущем. Нужно жить так, чтобы не пришлось оправдываться перед самим собой за ещё один погибший день.
Я не Сенека: я крайне расточителен, и прокрастинирую, и оправдываюсь. Но мысль эта часто вдохновляет меня.
«Существуют лимонно-жёлтые бабочки, существуют лимонно-жёлтые китайцы; итак, можно в некотором роде сказать: бабочка – это среднеевропейский крылатый карлик-китаец. Бабочки, как и китайцы, известны как символы сладострастия. Здесь впервые обращается внимание на никем еще не замеченное соответствие великой эпохи чешуекрылой фауны и китайской культуры. То обстоятельство, что у бабочки есть крылья, а у китайца их нет, представляет собой лишь поверхностный феномен. Если бы какой-нибудь зоолог хоть чуточку смыслил в последних, и глубочайших, идеях техники, не мне пришлось бы стать первым, кто открыл значение того факта, что бабочки как раз от того и не изобрели пороха, что это сделали китайцы. Самоубийственное пристрастие некоторых видов бабочек к горящему свету есть с трудом поддающийся дневному рассудку реликт указанной морфологической связи с китайской душой».
Роберт Музиль в пародийной форме о «Закате Европы» Шпенглера.
Роберт Музиль в пародийной форме о «Закате Европы» Шпенглера.
РОССИЯ ВО МГЛЕ
В прошлую пятницу я залпом прочитал «Россию во мгле» Г. Уэллса. Книжка это небольшая – в карманном формате, всего 150 страниц, включая вставки с мнениями со стороны и отзывом Н.С. Трубецкого, – но тем не менее. Как правило, моё чтение намного более размеренное. Карты сошлись.
Уэллс описывает свои впечатления от поездки в Россию в 1920 году, а затем в 1934 году (это уже вставка не из «РвМ»). Его взгляд – со стороны, и потому он во многом близок мне, столь же удалённому от России того времени. С той лишь разницей, что я живу веком позже, а Уэллс – англичанин. Я тоже считаю, что Революция была следствием упадка и краха Российской империи, а не его причиной, и притом следствием необходимым, неизбежным. Что Ленин – не случайно дорвавшийся до власти диктатор и графоман, а убеждённый и активный мечтатель. И что лучшей возможностью для России оправиться от потрясений Гражданской войны было укрепление власти большевиков и признание Европой СССР как государства.
Н.С. Трубецкой, будучи в гуще событий тех лет, отозвался о «России во мгле» чрезвычайно резко, что вполне объяснимо: в его душе всё ощущалось много ближе, чем мне или Уэллсу, непосредственно. Он обвинил Уэллса в том, что тот не знает и не желает знать русской души, понятия не имеет о том, чего хочет русский крестьянин, и видит Россию лишь местом, владеющим такими-то ресурсами, которые неплохо бы Европе получать, и где вполне допустимо дать развернуться коммунистическому эксперименту. Этот отзыв – реакционный, что кажется понятным и не удивительным, если бы не…
…если бы не то, что Н.С. Трубецкой в том же 1920 году впервые выскажет идею Евразийства, которая (в своём развитии) будет утверждать, что Революция и СССР – это и есть незримое и не ясное самим большевикам становление нового культурно-исторического типа. Парадоксально! Будучи последователем В.С. Соловьёва, вдохновляясь идеями славянофильства и грезя о Святой Руси, после пережитых потрясений – усмирить реакцию и увидеть мир в совершенно ином концептуальном ключе… Это, должно быть, величайшая работа ума. Я вообще поражаюсь этим Трубецким – все гении просто.
Что касается Евразийства – пожалуй, стоит мне лучше с ним ознакомиться. И «Основы фонологии» Н.С. Трубецкого тоже почитать.
В прошлую пятницу я залпом прочитал «Россию во мгле» Г. Уэллса. Книжка это небольшая – в карманном формате, всего 150 страниц, включая вставки с мнениями со стороны и отзывом Н.С. Трубецкого, – но тем не менее. Как правило, моё чтение намного более размеренное. Карты сошлись.
Уэллс описывает свои впечатления от поездки в Россию в 1920 году, а затем в 1934 году (это уже вставка не из «РвМ»). Его взгляд – со стороны, и потому он во многом близок мне, столь же удалённому от России того времени. С той лишь разницей, что я живу веком позже, а Уэллс – англичанин. Я тоже считаю, что Революция была следствием упадка и краха Российской империи, а не его причиной, и притом следствием необходимым, неизбежным. Что Ленин – не случайно дорвавшийся до власти диктатор и графоман, а убеждённый и активный мечтатель. И что лучшей возможностью для России оправиться от потрясений Гражданской войны было укрепление власти большевиков и признание Европой СССР как государства.
Н.С. Трубецкой, будучи в гуще событий тех лет, отозвался о «России во мгле» чрезвычайно резко, что вполне объяснимо: в его душе всё ощущалось много ближе, чем мне или Уэллсу, непосредственно. Он обвинил Уэллса в том, что тот не знает и не желает знать русской души, понятия не имеет о том, чего хочет русский крестьянин, и видит Россию лишь местом, владеющим такими-то ресурсами, которые неплохо бы Европе получать, и где вполне допустимо дать развернуться коммунистическому эксперименту. Этот отзыв – реакционный, что кажется понятным и не удивительным, если бы не…
…если бы не то, что Н.С. Трубецкой в том же 1920 году впервые выскажет идею Евразийства, которая (в своём развитии) будет утверждать, что Революция и СССР – это и есть незримое и не ясное самим большевикам становление нового культурно-исторического типа. Парадоксально! Будучи последователем В.С. Соловьёва, вдохновляясь идеями славянофильства и грезя о Святой Руси, после пережитых потрясений – усмирить реакцию и увидеть мир в совершенно ином концептуальном ключе… Это, должно быть, величайшая работа ума. Я вообще поражаюсь этим Трубецким – все гении просто.
Что касается Евразийства – пожалуй, стоит мне лучше с ним ознакомиться. И «Основы фонологии» Н.С. Трубецкого тоже почитать.
Видимо, пришло время начать. Тем более, что Лев Гумилёв называл себя «последним евразийцем». Книг Трубецкого у меня (пока?) нет, так что пойдём сразу дальше.
Да, введение новых терминов у Гумилёва (пока?) не кажется мне оправданным, а его теория кажется плагиатом Шпенглера – как когда кто-нибудь, списывая сочинение, добавляет свои словечки. Но то, что эта теория кем-либо произвольно и/или искажённо используется в «патриотических» целях, не может говорить о её истинности или ложности. Надо избегать аргументов ad hominem. Будем изучать. «Шпагу мне!» Этногенез. Пассионарность.
Да, введение новых терминов у Гумилёва (пока?) не кажется мне оправданным, а его теория кажется плагиатом Шпенглера – как когда кто-нибудь, списывая сочинение, добавляет свои словечки. Но то, что эта теория кем-либо произвольно и/или искажённо используется в «патриотических» целях, не может говорить о её истинности или ложности. Надо избегать аргументов ad hominem. Будем изучать. «Шпагу мне!» Этногенез. Пассионарность.
А вот эта новость вызывает у меня теперь серьёзные опасения, а отнюдь не шутки про очередной распил и пир во время чумы. Ведь именно Куликовская битва в теории Льва Гумилёва послужила толчком, породившим русский этнос. И, похоже, в нас (вернее, наших детях) всерьёз хотят к 2030 году «воспитать» ощущение себя великорусской нацией. Парадокс в том, что на самом деле по Гумилёву этот «возраст» этноса (600-750 лет) соответствует «надлому», резкому спаду пассионарности, гражданским войнам и расколу этнической единицы.
Вывод в предыдущем посте о «накачке патриотизмом» выглядит банальным. Но лично для меня было удивлением узнать, что, кроме всем надоевшей привязки к «проклятым 90-ым» и «Победе в Великой Отечественной войне», есть ещё и философская привязка к непризнанной (по большей части) научным сообществом теории этногенеза. Да и немало волнует меня вопрос воспитания будущего поколения: чему будут учить в школе моих детей? Я не смогу контролировать и «исправлять» каждый учебник. Можно бы было допустить, что в скором времени в академической философии теория пассионарности получит новое развитие – скажем, переносом «толчка» в становлении великорусского этноса с Куликовской битвы на ВОВ, мол, мы – некий новый этнос. Однако мы знаем, что «идеологические» решения у нас куда более топорные.
Чтобы и мне не продолжать банальные мысли, закрою пока эту тему и приложу сюда таблицу уровней пассионарности из статьи «Концепция пассионарности и проблема смысла жизни» (А.А. Горелов, Т.А. Горелова, 2009 год). Предлагаю вам на минуту допустить реальность идеи Гумилёва и определить, какому уровню пассионарности более соответствует наше государство.
А дальше пока буду писать о другом.
Чтобы и мне не продолжать банальные мысли, закрою пока эту тему и приложу сюда таблицу уровней пассионарности из статьи «Концепция пассионарности и проблема смысла жизни» (А.А. Горелов, Т.А. Горелова, 2009 год). Предлагаю вам на минуту допустить реальность идеи Гумилёва и определить, какому уровню пассионарности более соответствует наше государство.
А дальше пока буду писать о другом.
ИГРА И ЧЕТЫРЕ ТИПА СПРАВЕДЛИВОСТИ ПРАВЛЕНИЯ
Общепринятая классификация игр по Р. Кайуа:
- agon
основанные на мастерстве, состязательные;
- alea
основанные на удаче, азартные;
- mimicry
основанные на подражании;
- ilinx (vertigo)
основанные на стремлении к головокружению.
Р. Кайуа выдвинул разумную гипотезу, что по типу предпочитаемых игр в стране / у нации можно определить и тип государственной власти. Правда, в другом месте он говорит о том, что только agon и alea представляют собой разные представления о справедливости. По всей видимости, он имел в виду именно справедливость/легитимность правления: правит сильнейший/умнейший (аристократ духа), либо случайно вознесённый фортуной. Так или иначе, мы имеем здесь победу в некоем состязательном акте (как голосование), и, вероятно, Кайуа отметил лишь их по той причине, что они соответствуют демократии. Между тем, я бы заметил, что все 4 типа игр представляют собой различные формы легитимности власти (или даже просто превосходства в любом социальном институте, не обязательно государстве). С agon и alea ясно; mimicry же – не что иное, как превосходство в силу традиции (аристократ рода), а ilinx – в силу харизмы/очарования.
И ещё я бы отметил тот факт, что занесённый на вершину благодаря agon или alea зачастую пытается теперь оправдать свою высокость традицией и создать вокруг себя ореол ilinx. И это уже близко к искажению игр (corruption of play).
Общепринятая классификация игр по Р. Кайуа:
- agon
основанные на мастерстве, состязательные;
- alea
основанные на удаче, азартные;
- mimicry
основанные на подражании;
- ilinx (vertigo)
основанные на стремлении к головокружению.
Р. Кайуа выдвинул разумную гипотезу, что по типу предпочитаемых игр в стране / у нации можно определить и тип государственной власти. Правда, в другом месте он говорит о том, что только agon и alea представляют собой разные представления о справедливости. По всей видимости, он имел в виду именно справедливость/легитимность правления: правит сильнейший/умнейший (аристократ духа), либо случайно вознесённый фортуной. Так или иначе, мы имеем здесь победу в некоем состязательном акте (как голосование), и, вероятно, Кайуа отметил лишь их по той причине, что они соответствуют демократии. Между тем, я бы заметил, что все 4 типа игр представляют собой различные формы легитимности власти (или даже просто превосходства в любом социальном институте, не обязательно государстве). С agon и alea ясно; mimicry же – не что иное, как превосходство в силу традиции (аристократ рода), а ilinx – в силу харизмы/очарования.
И ещё я бы отметил тот факт, что занесённый на вершину благодаря agon или alea зачастую пытается теперь оправдать свою высокость традицией и создать вокруг себя ореол ilinx. И это уже близко к искажению игр (corruption of play).
ИСКАЖЕНИЕ ИГР
Объявлен мат, звучит финальный свисток, опускается занавес – игра кончается и из сферы инобытия возвращается в реальный мир. Или же в игре находится кто-то, играющий не по правилам – фиксируется нарушение, шулер предупреждается и удаляется, и всё для того, чтобы не нарушать игры. Кроме того, любой игрок должен иметь возможность всегда добровольно выйти из игры, пусть и проиграв. Но что если свисток не различим, шулер не наказан, а выход из игры – невозможен? Это нарушение границ игры Кайуа назвал «Искажением игр»: игрок оказывается пленником инобытия.
«Искажение игр» у Кайуа носит исключительно негативный характер, представляя собой своего рода умопомешательство. Вероятно, дело в языке, самом термине, который Кайуа выбрал: corruption of play. Русское «искажение» куда точнее и объёмнее. Ведь творчество – такое же искажение игры, размытие границ. И не случайно столько работ посвящено проблеме гениальности и сумасшествия. Но это другая история, и термин corruption к творчеству явно неприменим.
Объявлен мат, звучит финальный свисток, опускается занавес – игра кончается и из сферы инобытия возвращается в реальный мир. Или же в игре находится кто-то, играющий не по правилам – фиксируется нарушение, шулер предупреждается и удаляется, и всё для того, чтобы не нарушать игры. Кроме того, любой игрок должен иметь возможность всегда добровольно выйти из игры, пусть и проиграв. Но что если свисток не различим, шулер не наказан, а выход из игры – невозможен? Это нарушение границ игры Кайуа назвал «Искажением игр»: игрок оказывается пленником инобытия.
«Искажение игр» у Кайуа носит исключительно негативный характер, представляя собой своего рода умопомешательство. Вероятно, дело в языке, самом термине, который Кайуа выбрал: corruption of play. Русское «искажение» куда точнее и объёмнее. Ведь творчество – такое же искажение игры, размытие границ. И не случайно столько работ посвящено проблеме гениальности и сумасшествия. Но это другая история, и термин corruption к творчеству явно неприменим.
ШПИЛЬБРЕХЕР И ПОТРЯСЕНИЕ ВЕРЫ
Игра священна. Должно быть, всем знакома ситуация, наиболее остро это выдающая: когда мы хотим к кому-то обратиться и застаём его за игрой (в шахматы, на пианино – как угодно), то, если дело, конечно, не идёт о чём-то жизненно важном, постараемся его не отвлекать до конца партии, а того и гляди станем заворожённо следить за игрой… Смотреть, как кто-то играет – это нонсенс. Но мы смотрим. Мы вовлекаемся в священнодействие.
Но порой находится тот, кто приходит и говорит: «Я так не играю», «Это чушь!», «Кто придумал эти правила?» Опрокидывает фигуры, путает карты и разбивает пианино. Хёйзинга назвал его «шпильбрехер» (разрушитель игры). Правильный мир – мир ясно определённых правил – рушится на глазах у игрока. И ребёнок – может, даже ребёнок в душе – плачет. Это – его потрясение веры. Пусть и меньшее, чем то, когда он узнаёт, что родители могут лгать, или видит их ссору. Но в действительности и тот правильный мир, в котором родители идеальны – это тоже лишь игровой конструкт. И потрясение веры тем сильнее, чем ближе игроку шпильбрехер. Потому шпильбрехер – бывший игрок особенно опасен для тех, кто ещё в игре. В то же время шпильбрехер необходим, когда игра искажается : кто-то должен её остановить.
И всё это справедливо не только для игры как феномена культуры, но и для игры как универсалии культуры.
Игра священна. Должно быть, всем знакома ситуация, наиболее остро это выдающая: когда мы хотим к кому-то обратиться и застаём его за игрой (в шахматы, на пианино – как угодно), то, если дело, конечно, не идёт о чём-то жизненно важном, постараемся его не отвлекать до конца партии, а того и гляди станем заворожённо следить за игрой… Смотреть, как кто-то играет – это нонсенс. Но мы смотрим. Мы вовлекаемся в священнодействие.
Но порой находится тот, кто приходит и говорит: «Я так не играю», «Это чушь!», «Кто придумал эти правила?» Опрокидывает фигуры, путает карты и разбивает пианино. Хёйзинга назвал его «шпильбрехер» (разрушитель игры). Правильный мир – мир ясно определённых правил – рушится на глазах у игрока. И ребёнок – может, даже ребёнок в душе – плачет. Это – его потрясение веры. Пусть и меньшее, чем то, когда он узнаёт, что родители могут лгать, или видит их ссору. Но в действительности и тот правильный мир, в котором родители идеальны – это тоже лишь игровой конструкт. И потрясение веры тем сильнее, чем ближе игроку шпильбрехер. Потому шпильбрехер – бывший игрок особенно опасен для тех, кто ещё в игре. В то же время шпильбрехер необходим, когда игра искажается : кто-то должен её остановить.
И всё это справедливо не только для игры как феномена культуры, но и для игры как универсалии культуры.
УнiСон
Вам знакомо это ощущение, когда после встречи с творением искусства вы и сами заряжаетесь вдохновением, вам хочется делать «так же», «лучше», и внутри – небывалый прилив сил? О, эта энергия творчества!.. Но у меня бывало и иначе (это была музыка): увидишь прекрасное – и только и можешь теперь лечь на пол, ошеломлённый и придавленный высоким. И тогда я заключил: страшно встречать прекрасное: тогда чувствуешь себя ничтожеством.
Вам знакомо это ощущение, когда после встречи с творением искусства вы и сами заряжаетесь вдохновением, вам хочется делать «так же», «лучше», и внутри – небывалый прилив сил? О, эта энергия творчества!.. Но у меня бывало и иначе (это была музыка): увидишь прекрасное – и только и можешь теперь лечь на пол, ошеломлённый и придавленный высоким. И тогда я заключил: страшно встречать прекрасное: тогда чувствуешь себя ничтожеством.
Первые мысли от чтения Л.Н. Гумилёва (Я ещё в начале пути)
Главная «ошибка» Гумилёва заключается в том, что свою гипотезу о пассионарности он решил защищать в научном сообществе, притом в области естествознания. Но как можно «научно доказать» эфемерное? Пассионарность (passion – страсть и ion – ион) по Гумилёву – некая внутренняя энергия, избыток которой приводит к образованию нового этноса; это своего рода мутация «популяции», именуемой этносом, притом схожая с появлением рецессивного признака, постепенное уменьшение проявления которого путём естественного отбора превращает этнос в реликт. Сам «этнос» тоже представляет довольно размытое понятие. Подчёркивается, что не общность языка, культуры, расы и т.д. определяют этнос; этнос – коллектив людей, располагающихся в определённом природном ландшафте (биогеоценозе) и, главное, имеющих сходный стереотип поведения. На самом деле, гипотеза его интересна, по-своему красива, и она могла бы иметь даже общепринятый успех, если бы не претендовала на научность. Докторскую диссертацию, благодаря своему авторитету, он защитил, но ВАК не стал её утверждать; а теория пассионарности справедливо получила клеймо «псевдонауки». Ну в самом деле, было бы странно, если бы Н.С. Трубецкой идею евразийства высказывал не в философских измышлениях, а в диссертации перед академиками-географами. Или Н.Я. Данилевский и О. Шпенглер – свои цивилизационные подходы. Первый том «Заката Европы» Шпенглера носит название «Очерки морфологии истории». Морфология. Очерки.
А вторая «ошибка» Гумилёва заключается в том, что его теория… опасна. Да, она похожа на переложение теории Шпенглера с культурно-исторических типов на этносы с введением «пассионарности»; циклы этногенеза занимают у ЛГ примерно такое же время (1200-1500 лет). Хорошо, допустим. Но то, что у Шпенглера является «осенью» и признаком гибели культуры (самоутверждение через завоевательные войны и расширение своего ареала) у Гумилёва оказывается пассионарным толчком, подъёмом. Тихого непритязательного расцвета культуры в провинциях нет, он сливается теперь с этим периодом подъёма пассионарности, который довольно быстро доходит до пика и затем идёт на спад. А жертвенность соседствует с честолюбивыми кровавыми походами.
Главная «ошибка» Гумилёва заключается в том, что свою гипотезу о пассионарности он решил защищать в научном сообществе, притом в области естествознания. Но как можно «научно доказать» эфемерное? Пассионарность (passion – страсть и ion – ион) по Гумилёву – некая внутренняя энергия, избыток которой приводит к образованию нового этноса; это своего рода мутация «популяции», именуемой этносом, притом схожая с появлением рецессивного признака, постепенное уменьшение проявления которого путём естественного отбора превращает этнос в реликт. Сам «этнос» тоже представляет довольно размытое понятие. Подчёркивается, что не общность языка, культуры, расы и т.д. определяют этнос; этнос – коллектив людей, располагающихся в определённом природном ландшафте (биогеоценозе) и, главное, имеющих сходный стереотип поведения. На самом деле, гипотеза его интересна, по-своему красива, и она могла бы иметь даже общепринятый успех, если бы не претендовала на научность. Докторскую диссертацию, благодаря своему авторитету, он защитил, но ВАК не стал её утверждать; а теория пассионарности справедливо получила клеймо «псевдонауки». Ну в самом деле, было бы странно, если бы Н.С. Трубецкой идею евразийства высказывал не в философских измышлениях, а в диссертации перед академиками-географами. Или Н.Я. Данилевский и О. Шпенглер – свои цивилизационные подходы. Первый том «Заката Европы» Шпенглера носит название «Очерки морфологии истории». Морфология. Очерки.
А вторая «ошибка» Гумилёва заключается в том, что его теория… опасна. Да, она похожа на переложение теории Шпенглера с культурно-исторических типов на этносы с введением «пассионарности»; циклы этногенеза занимают у ЛГ примерно такое же время (1200-1500 лет). Хорошо, допустим. Но то, что у Шпенглера является «осенью» и признаком гибели культуры (самоутверждение через завоевательные войны и расширение своего ареала) у Гумилёва оказывается пассионарным толчком, подъёмом. Тихого непритязательного расцвета культуры в провинциях нет, он сливается теперь с этим периодом подъёма пассионарности, который довольно быстро доходит до пика и затем идёт на спад. А жертвенность соседствует с честолюбивыми кровавыми походами.
ЧЕЛОВЕК ПРЕСТУПНЫЙ
Я вспомнил ещё об одной гипотезе о наследуемом личностном признаке человека – Чезаре Ломброзо. Согласно его теории, «преступление есть следствие болезненного изменения организма, преимущественно головного и спинного мозга». Тяга или способность к преступлению возникает в человеке как атавизм и может быть окончательно устранена посредством отбора (физического истребления преступников). Он в этом отношении ярый дарвинист, часто ссылается на Спенсера. А т.к. тяга к преступлению обусловлена генетически, то преступника – в том числе, и будущего – можно выявить по внешним признакам. И устранить. Как-то всегда легко и естественно дарвинизм и вообще эволюционная теория при переносе на человеческое общество превращается в фашизм.
Разумеется, есть у него и много интересного. Так, основываясь на криминалистической статистике (речь о XIXв.), он сделал такой вывод: «С точки зрения политических преступлений (Ломброзо имел в виду бунты и восстания) крайние степени бедствий и несчастий имеют гораздо более благоприятное влияние на человека, чем довольствие и счастье. Это вполне совпадает с отмеченным уголовными статистиками обстоятельством, что во время голодовок и сильных морозов уменьшаются иногда преступления против личности вообще и в частности изнасилования и предумышленные убийства».
Я вспомнил ещё об одной гипотезе о наследуемом личностном признаке человека – Чезаре Ломброзо. Согласно его теории, «преступление есть следствие болезненного изменения организма, преимущественно головного и спинного мозга». Тяга или способность к преступлению возникает в человеке как атавизм и может быть окончательно устранена посредством отбора (физического истребления преступников). Он в этом отношении ярый дарвинист, часто ссылается на Спенсера. А т.к. тяга к преступлению обусловлена генетически, то преступника – в том числе, и будущего – можно выявить по внешним признакам. И устранить. Как-то всегда легко и естественно дарвинизм и вообще эволюционная теория при переносе на человеческое общество превращается в фашизм.
Разумеется, есть у него и много интересного. Так, основываясь на криминалистической статистике (речь о XIXв.), он сделал такой вывод: «С точки зрения политических преступлений (Ломброзо имел в виду бунты и восстания) крайние степени бедствий и несчастий имеют гораздо более благоприятное влияние на человека, чем довольствие и счастье. Это вполне совпадает с отмеченным уголовными статистиками обстоятельством, что во время голодовок и сильных морозов уменьшаются иногда преступления против личности вообще и в частности изнасилования и предумышленные убийства».