Вчера в метро некая девушка резко заявила своей подруге: «А ты знаешь, что тебе не мог присниться тот, кого ты не видела?» – и та была в ступоре.
Интересно, о чём они говорили.
Что ж, это верно. И не верно. Работа сновидения напоминает нейросеть: сновидение берёт всю имеющуюся информацию, всё, что вы когда-либо видели, слышали, вообще чувствовали, думали, представляли – и строит свои удивительные связи. Порой сновидение может быть построено вокруг такой мелочи, на которую мы даже не обратили внимания, как случайно брошенная фраза или чья-то фигура, увиденная боковым зрением. Если приснился кто-то неизвестный, то, вероятнее всего, вы его уже видели, просто не запомнили. Но эти удивительные связи…
Сновидение использует механизмы сгущения (вы прошли мимо «Пятёрочки», а теперь вам снится и «Пятёрочка», и школьный дневник, и Юпитер (5-ая планета от Солнца), а потом ещё Сейлор-Юпитер, Вячеслав Бутусов и т.д., при этом окажется, что вы его слушали как раз вчера), смешения (это и дом, и не дом, а всё здесь, как на работе; это друг Петя, но при этом и отец), смещения/переноса (выглядит, как Петя, но я знаю, что это точно не Петя, а отец, а разговаривает точно так, как мать; я – не-я, а Рокки Бальбоа (идентификация)), противоположения (видел «Пятёрочку», и теперь тебе снится «двойка») и ещё много чего, на что тут места не хватит. Так что если вам приснился незнакомец, то это может быть смешанный/искажённый образ, то есть, внешне не знакомый или не существующий человек, и если бы перед вами поставили ровно того человека, чей образ был искажён в сновидении, вы бы сказали: это не он!
А как понять, кто таится под этим образом (даже под очевидным Петя=Петя), под этой фразой, чувством, что вообще означает сновидение в целом? На это может ответить только сам сновидец, самостоятельно анализируя сновидение on details: только он знает, что скрывается за той или иной ассоциацией. И никакой Фрейд не даст универсального ответа: он будет лишь подмечать детали и спрашивать, спрашивать, спрашивать…
Сновидение использует механизмы сгущения (вы прошли мимо «Пятёрочки», а теперь вам снится и «Пятёрочка», и школьный дневник, и Юпитер (5-ая планета от Солнца), а потом ещё Сейлор-Юпитер, Вячеслав Бутусов и т.д., при этом окажется, что вы его слушали как раз вчера), смешения (это и дом, и не дом, а всё здесь, как на работе; это друг Петя, но при этом и отец), смещения/переноса (выглядит, как Петя, но я знаю, что это точно не Петя, а отец, а разговаривает точно так, как мать; я – не-я, а Рокки Бальбоа (идентификация)), противоположения (видел «Пятёрочку», и теперь тебе снится «двойка») и ещё много чего, на что тут места не хватит. Так что если вам приснился незнакомец, то это может быть смешанный/искажённый образ, то есть, внешне не знакомый или не существующий человек, и если бы перед вами поставили ровно того человека, чей образ был искажён в сновидении, вы бы сказали: это не он!
А как понять, кто таится под этим образом (даже под очевидным Петя=Петя), под этой фразой, чувством, что вообще означает сновидение в целом? На это может ответить только сам сновидец, самостоятельно анализируя сновидение on details: только он знает, что скрывается за той или иной ассоциацией. И никакой Фрейд не даст универсального ответа: он будет лишь подмечать детали и спрашивать, спрашивать, спрашивать…
Недавно у моего друга, писателя Вадима Сатурина, вышла книга из двух произведений, одно из которых называется "DiscoТлен". И знаете, по-моему, это слово - лучшее определение нашему времени: DiscoТлен.
История довольно интересным образом меняет краски и оценки.
Иногда странно думать о том, что Сенека был наставником Нерона. Как? Как он его там воспитывал? Как ему совесть не мешала занимать государственные посты при Нероне? Но, кажется, от этого философия его в истории не сделалась менее великой (для меня это вообще один из любимых философов), имя его было славным и при жизни, и после. Почему? Платона, вон, за его поучения об идеальном государстве Дионисий Младший продал в рабство… А может, Нерон был не так уж и плох?
А ещё я как-то читал «Облака» Аристофана. Эти «Облака», осмеявшие Сократа, были одним из факторов, усугубивших его обвинение. Но вот я читал их, и… они мне понравились! Мне показалось это очень талантливой и остроумной насмешкой. Как бы сейчас сказали, «знатно потроллил». Поставь меня нынешнего в те Афины, и я бы возненавидел этого комика! Но сейчас я могу только отдать должное Аристофану (и переводчику, конечно).
В общем, странно смотреть на всё это с высоты 2500 лет... Если бы это происходило сейчас, мысли/оценки были бы совсем иными.
Иногда странно думать о том, что Сенека был наставником Нерона. Как? Как он его там воспитывал? Как ему совесть не мешала занимать государственные посты при Нероне? Но, кажется, от этого философия его в истории не сделалась менее великой (для меня это вообще один из любимых философов), имя его было славным и при жизни, и после. Почему? Платона, вон, за его поучения об идеальном государстве Дионисий Младший продал в рабство… А может, Нерон был не так уж и плох?
А ещё я как-то читал «Облака» Аристофана. Эти «Облака», осмеявшие Сократа, были одним из факторов, усугубивших его обвинение. Но вот я читал их, и… они мне понравились! Мне показалось это очень талантливой и остроумной насмешкой. Как бы сейчас сказали, «знатно потроллил». Поставь меня нынешнего в те Афины, и я бы возненавидел этого комика! Но сейчас я могу только отдать должное Аристофану (и переводчику, конечно).
В общем, странно смотреть на всё это с высоты 2500 лет... Если бы это происходило сейчас, мысли/оценки были бы совсем иными.
Я упоминал тут как-то статью Пелипенко о судьбе Русской Матрицы, а своё мнение об этой самой судьбе не высказал. Дело в том, что мой взгляд на историю совсем иной, и пока даже не могу представить, чтобы после «Заката Европы» Шпенглера мог быть какой-то возврат от теории культурно-исторических типов к теории линейного хода истории «Древний Мир – Средневековье – Новое время». Это странное разделение ещё в школе казалось мне нарочито надуманным: если Древняя Греция и Египет эпохи фараонов – это «Древний мир», то как назвать то, что было раньше? Ещё более Древний? «Новое время» уже будто прошло, и сейчас «Новейшая история», а потом будет «Сверхновое время»? Это разделение материала по главам, но не исторический метод. Но дальше этой мысли я не уходил, а тут – Шпенглер. Теперь фразу «это было ещё у греков» я автоматически мысленно заменяю на «это было у греков».
Коротко: история развивается не линейно, а в рамках сосуществующих и сменяющихся культурно-исторических типов. Каждый культурно-исторический тип проходит свои этапы развития: весна (детство), лето (юность), осень (возмужалость), зима (старость). Весной зарождается своё особое мировоззрение, выраженное, прежде всего, в архитектуре. Летом культура расцветает, продолжает наливаться своим собственным соком: математикой, литературой, искусством. По большей части, весна и лето – время тихих прекрасных провинций. Затем культура обретает своего гения (как Платон, Гёте), рядом с которым всегда стоит энциклопедист (Аристотель, Кант), культура возвышается и считает себя единственно верной, вырождается в цивилизацию, и пытается подавить и подчинить себе все остальные культуры. Ускорение времени, центростремительные силы больших городов и упадок деревень. Наконец, зима – дряхление, последние отчаянные попытки продемонстрировать свою военную мощь, усиление бюрократии и тоталитаризма, на фоне которых всегда возникает возвышенный стоицизм. Цивилизация – конец культуры. Возвышенный стоицизм – типичный симптом упадка. Цикл занимает приблизительно 1200 лет. Европейская культура зародилась около 1000 года, значит, конец её приходится на 2200 год.
И вот что касается русской культуры – мне сложно сказать. Я ещё не разобрался, и к чему бы я ни пришёл – находясь внутри, всегда можно ошибиться. Не могу понять, почему упоминание «духовных скреп» и «особого пути» Пелипенко считает банальщиной, а говорить про раболепство духа, лень, халяву и империализм – уместным. Всё это – часть той самой Русской Матрицы. Хотя есть ощущение, что сам термин Русская Матрица – это признание того, что мы до сих пор не выявили свой культурно-исторический тип. Вот Шпенглер считал, что следующей великой культурой будет пробуждающаяся русско-сибирская культура. И мне хочется в это верить. Но меня не покидает ощущение, что наша культура – эдакий последователь европейской, её копия или неотъемлемая часть. А даже если не так, то начиная с 20 века можно наблюдать все симптомы упадка и вырождения в цивилизацию. И гении свои у нас уже есть. И своя музыка, которая всенепременно печальная. Я/МЫ лицо заинтересованное, и потому надеюсь, что расцвет нашей культуры ещё впереди.
Коротко: история развивается не линейно, а в рамках сосуществующих и сменяющихся культурно-исторических типов. Каждый культурно-исторический тип проходит свои этапы развития: весна (детство), лето (юность), осень (возмужалость), зима (старость). Весной зарождается своё особое мировоззрение, выраженное, прежде всего, в архитектуре. Летом культура расцветает, продолжает наливаться своим собственным соком: математикой, литературой, искусством. По большей части, весна и лето – время тихих прекрасных провинций. Затем культура обретает своего гения (как Платон, Гёте), рядом с которым всегда стоит энциклопедист (Аристотель, Кант), культура возвышается и считает себя единственно верной, вырождается в цивилизацию, и пытается подавить и подчинить себе все остальные культуры. Ускорение времени, центростремительные силы больших городов и упадок деревень. Наконец, зима – дряхление, последние отчаянные попытки продемонстрировать свою военную мощь, усиление бюрократии и тоталитаризма, на фоне которых всегда возникает возвышенный стоицизм. Цивилизация – конец культуры. Возвышенный стоицизм – типичный симптом упадка. Цикл занимает приблизительно 1200 лет. Европейская культура зародилась около 1000 года, значит, конец её приходится на 2200 год.
И вот что касается русской культуры – мне сложно сказать. Я ещё не разобрался, и к чему бы я ни пришёл – находясь внутри, всегда можно ошибиться. Не могу понять, почему упоминание «духовных скреп» и «особого пути» Пелипенко считает банальщиной, а говорить про раболепство духа, лень, халяву и империализм – уместным. Всё это – часть той самой Русской Матрицы. Хотя есть ощущение, что сам термин Русская Матрица – это признание того, что мы до сих пор не выявили свой культурно-исторический тип. Вот Шпенглер считал, что следующей великой культурой будет пробуждающаяся русско-сибирская культура. И мне хочется в это верить. Но меня не покидает ощущение, что наша культура – эдакий последователь европейской, её копия или неотъемлемая часть. А даже если не так, то начиная с 20 века можно наблюдать все симптомы упадка и вырождения в цивилизацию. И гении свои у нас уже есть. И своя музыка, которая всенепременно печальная. Я/МЫ лицо заинтересованное, и потому надеюсь, что расцвет нашей культуры ещё впереди.
Если Вы прочитали предыдущий пост, то добавьте к этой картине мира то, что мне близка идея Даниила Андреева о многослойности бытия и о метаистории, которая вершится на различных слоях, и что слои эти влияют друг на друга. Сюда же в моём представлении органически вписываются идеи о смене парадигм и о том, что эволюция – не единственный путь развития. Ещё о том, что в мире действуют три принципа: Промысел (сверхмирный Бог), Судьба (Рок, Природа) и Свобода (человеческий дух). О высокой роли личности в истории. О том, что творчество есть оправдание человека и мира как акт свободы.
Есть популярная мысль – я слышал её ещё в детстве, но теперь она увековечена в «Рике и Морти»: «Вселенная настолько велика, Морти, что ничего на свете не имеет значения». А я считаю так: личность настолько велика, что всё во Вселенной обретает значение.
Есть популярная мысль – я слышал её ещё в детстве, но теперь она увековечена в «Рике и Морти»: «Вселенная настолько велика, Морти, что ничего на свете не имеет значения». А я считаю так: личность настолько велика, что всё во Вселенной обретает значение.
Ita fac, mi Lucili, vindica te tibi.
[Делай так, мой Луцилий: освободи себя себе.]
В 2015 году я открыл «Нравственные письма к Луцилию» и застыл. Два дня я буквально «торчал» на первом письме (хотя оно занимает всего страницу!), я всё время в голове перекладывал его строки в песню. Я даже не сразу заметил, как снова стал более-менее активно что-то писать в тетрадь, полагая, что упадок сил и вдохновения нескончаем. Он как будто схватил меня за волосы и вытащил. Энергия!
Но сильнее всего меня зацепила идея о смерти: «В том-то и беда наша, что смерть мы видим впереди; а большая часть ее у нас за плечами, – ведь сколько лет жизни минуло, все принадлежат смерти».
Смерть – это не то, что, что ждёт нас впереди; всё то, что прошло – и есть смерть. День прожит, и он – умер. Я вчерашний – мёртв. И куда больший ужас вызывает то, что я сделал или не сделал вчера, чем то, что я могу сделать или не сделать в будущем. Нужно жить так, чтобы не пришлось оправдываться перед самим собой за ещё один погибший день.
Я не Сенека: я крайне расточителен, и прокрастинирую, и оправдываюсь. Но мысль эта часто вдохновляет меня.
[Делай так, мой Луцилий: освободи себя себе.]
В 2015 году я открыл «Нравственные письма к Луцилию» и застыл. Два дня я буквально «торчал» на первом письме (хотя оно занимает всего страницу!), я всё время в голове перекладывал его строки в песню. Я даже не сразу заметил, как снова стал более-менее активно что-то писать в тетрадь, полагая, что упадок сил и вдохновения нескончаем. Он как будто схватил меня за волосы и вытащил. Энергия!
Но сильнее всего меня зацепила идея о смерти: «В том-то и беда наша, что смерть мы видим впереди; а большая часть ее у нас за плечами, – ведь сколько лет жизни минуло, все принадлежат смерти».
Смерть – это не то, что, что ждёт нас впереди; всё то, что прошло – и есть смерть. День прожит, и он – умер. Я вчерашний – мёртв. И куда больший ужас вызывает то, что я сделал или не сделал вчера, чем то, что я могу сделать или не сделать в будущем. Нужно жить так, чтобы не пришлось оправдываться перед самим собой за ещё один погибший день.
Я не Сенека: я крайне расточителен, и прокрастинирую, и оправдываюсь. Но мысль эта часто вдохновляет меня.
«Существуют лимонно-жёлтые бабочки, существуют лимонно-жёлтые китайцы; итак, можно в некотором роде сказать: бабочка – это среднеевропейский крылатый карлик-китаец. Бабочки, как и китайцы, известны как символы сладострастия. Здесь впервые обращается внимание на никем еще не замеченное соответствие великой эпохи чешуекрылой фауны и китайской культуры. То обстоятельство, что у бабочки есть крылья, а у китайца их нет, представляет собой лишь поверхностный феномен. Если бы какой-нибудь зоолог хоть чуточку смыслил в последних, и глубочайших, идеях техники, не мне пришлось бы стать первым, кто открыл значение того факта, что бабочки как раз от того и не изобрели пороха, что это сделали китайцы. Самоубийственное пристрастие некоторых видов бабочек к горящему свету есть с трудом поддающийся дневному рассудку реликт указанной морфологической связи с китайской душой».
Роберт Музиль в пародийной форме о «Закате Европы» Шпенглера.
Роберт Музиль в пародийной форме о «Закате Европы» Шпенглера.
РОССИЯ ВО МГЛЕ
В прошлую пятницу я залпом прочитал «Россию во мгле» Г. Уэллса. Книжка это небольшая – в карманном формате, всего 150 страниц, включая вставки с мнениями со стороны и отзывом Н.С. Трубецкого, – но тем не менее. Как правило, моё чтение намного более размеренное. Карты сошлись.
Уэллс описывает свои впечатления от поездки в Россию в 1920 году, а затем в 1934 году (это уже вставка не из «РвМ»). Его взгляд – со стороны, и потому он во многом близок мне, столь же удалённому от России того времени. С той лишь разницей, что я живу веком позже, а Уэллс – англичанин. Я тоже считаю, что Революция была следствием упадка и краха Российской империи, а не его причиной, и притом следствием необходимым, неизбежным. Что Ленин – не случайно дорвавшийся до власти диктатор и графоман, а убеждённый и активный мечтатель. И что лучшей возможностью для России оправиться от потрясений Гражданской войны было укрепление власти большевиков и признание Европой СССР как государства.
Н.С. Трубецкой, будучи в гуще событий тех лет, отозвался о «России во мгле» чрезвычайно резко, что вполне объяснимо: в его душе всё ощущалось много ближе, чем мне или Уэллсу, непосредственно. Он обвинил Уэллса в том, что тот не знает и не желает знать русской души, понятия не имеет о том, чего хочет русский крестьянин, и видит Россию лишь местом, владеющим такими-то ресурсами, которые неплохо бы Европе получать, и где вполне допустимо дать развернуться коммунистическому эксперименту. Этот отзыв – реакционный, что кажется понятным и не удивительным, если бы не…
…если бы не то, что Н.С. Трубецкой в том же 1920 году впервые выскажет идею Евразийства, которая (в своём развитии) будет утверждать, что Революция и СССР – это и есть незримое и не ясное самим большевикам становление нового культурно-исторического типа. Парадоксально! Будучи последователем В.С. Соловьёва, вдохновляясь идеями славянофильства и грезя о Святой Руси, после пережитых потрясений – усмирить реакцию и увидеть мир в совершенно ином концептуальном ключе… Это, должно быть, величайшая работа ума. Я вообще поражаюсь этим Трубецким – все гении просто.
Что касается Евразийства – пожалуй, стоит мне лучше с ним ознакомиться. И «Основы фонологии» Н.С. Трубецкого тоже почитать.
В прошлую пятницу я залпом прочитал «Россию во мгле» Г. Уэллса. Книжка это небольшая – в карманном формате, всего 150 страниц, включая вставки с мнениями со стороны и отзывом Н.С. Трубецкого, – но тем не менее. Как правило, моё чтение намного более размеренное. Карты сошлись.
Уэллс описывает свои впечатления от поездки в Россию в 1920 году, а затем в 1934 году (это уже вставка не из «РвМ»). Его взгляд – со стороны, и потому он во многом близок мне, столь же удалённому от России того времени. С той лишь разницей, что я живу веком позже, а Уэллс – англичанин. Я тоже считаю, что Революция была следствием упадка и краха Российской империи, а не его причиной, и притом следствием необходимым, неизбежным. Что Ленин – не случайно дорвавшийся до власти диктатор и графоман, а убеждённый и активный мечтатель. И что лучшей возможностью для России оправиться от потрясений Гражданской войны было укрепление власти большевиков и признание Европой СССР как государства.
Н.С. Трубецкой, будучи в гуще событий тех лет, отозвался о «России во мгле» чрезвычайно резко, что вполне объяснимо: в его душе всё ощущалось много ближе, чем мне или Уэллсу, непосредственно. Он обвинил Уэллса в том, что тот не знает и не желает знать русской души, понятия не имеет о том, чего хочет русский крестьянин, и видит Россию лишь местом, владеющим такими-то ресурсами, которые неплохо бы Европе получать, и где вполне допустимо дать развернуться коммунистическому эксперименту. Этот отзыв – реакционный, что кажется понятным и не удивительным, если бы не…
…если бы не то, что Н.С. Трубецкой в том же 1920 году впервые выскажет идею Евразийства, которая (в своём развитии) будет утверждать, что Революция и СССР – это и есть незримое и не ясное самим большевикам становление нового культурно-исторического типа. Парадоксально! Будучи последователем В.С. Соловьёва, вдохновляясь идеями славянофильства и грезя о Святой Руси, после пережитых потрясений – усмирить реакцию и увидеть мир в совершенно ином концептуальном ключе… Это, должно быть, величайшая работа ума. Я вообще поражаюсь этим Трубецким – все гении просто.
Что касается Евразийства – пожалуй, стоит мне лучше с ним ознакомиться. И «Основы фонологии» Н.С. Трубецкого тоже почитать.
Видимо, пришло время начать. Тем более, что Лев Гумилёв называл себя «последним евразийцем». Книг Трубецкого у меня (пока?) нет, так что пойдём сразу дальше.
Да, введение новых терминов у Гумилёва (пока?) не кажется мне оправданным, а его теория кажется плагиатом Шпенглера – как когда кто-нибудь, списывая сочинение, добавляет свои словечки. Но то, что эта теория кем-либо произвольно и/или искажённо используется в «патриотических» целях, не может говорить о её истинности или ложности. Надо избегать аргументов ad hominem. Будем изучать. «Шпагу мне!» Этногенез. Пассионарность.
Да, введение новых терминов у Гумилёва (пока?) не кажется мне оправданным, а его теория кажется плагиатом Шпенглера – как когда кто-нибудь, списывая сочинение, добавляет свои словечки. Но то, что эта теория кем-либо произвольно и/или искажённо используется в «патриотических» целях, не может говорить о её истинности или ложности. Надо избегать аргументов ad hominem. Будем изучать. «Шпагу мне!» Этногенез. Пассионарность.
А вот эта новость вызывает у меня теперь серьёзные опасения, а отнюдь не шутки про очередной распил и пир во время чумы. Ведь именно Куликовская битва в теории Льва Гумилёва послужила толчком, породившим русский этнос. И, похоже, в нас (вернее, наших детях) всерьёз хотят к 2030 году «воспитать» ощущение себя великорусской нацией. Парадокс в том, что на самом деле по Гумилёву этот «возраст» этноса (600-750 лет) соответствует «надлому», резкому спаду пассионарности, гражданским войнам и расколу этнической единицы.
Вывод в предыдущем посте о «накачке патриотизмом» выглядит банальным. Но лично для меня было удивлением узнать, что, кроме всем надоевшей привязки к «проклятым 90-ым» и «Победе в Великой Отечественной войне», есть ещё и философская привязка к непризнанной (по большей части) научным сообществом теории этногенеза. Да и немало волнует меня вопрос воспитания будущего поколения: чему будут учить в школе моих детей? Я не смогу контролировать и «исправлять» каждый учебник. Можно бы было допустить, что в скором времени в академической философии теория пассионарности получит новое развитие – скажем, переносом «толчка» в становлении великорусского этноса с Куликовской битвы на ВОВ, мол, мы – некий новый этнос. Однако мы знаем, что «идеологические» решения у нас куда более топорные.
Чтобы и мне не продолжать банальные мысли, закрою пока эту тему и приложу сюда таблицу уровней пассионарности из статьи «Концепция пассионарности и проблема смысла жизни» (А.А. Горелов, Т.А. Горелова, 2009 год). Предлагаю вам на минуту допустить реальность идеи Гумилёва и определить, какому уровню пассионарности более соответствует наше государство.
А дальше пока буду писать о другом.
Чтобы и мне не продолжать банальные мысли, закрою пока эту тему и приложу сюда таблицу уровней пассионарности из статьи «Концепция пассионарности и проблема смысла жизни» (А.А. Горелов, Т.А. Горелова, 2009 год). Предлагаю вам на минуту допустить реальность идеи Гумилёва и определить, какому уровню пассионарности более соответствует наше государство.
А дальше пока буду писать о другом.
ИГРА И ЧЕТЫРЕ ТИПА СПРАВЕДЛИВОСТИ ПРАВЛЕНИЯ
Общепринятая классификация игр по Р. Кайуа:
- agon
основанные на мастерстве, состязательные;
- alea
основанные на удаче, азартные;
- mimicry
основанные на подражании;
- ilinx (vertigo)
основанные на стремлении к головокружению.
Р. Кайуа выдвинул разумную гипотезу, что по типу предпочитаемых игр в стране / у нации можно определить и тип государственной власти. Правда, в другом месте он говорит о том, что только agon и alea представляют собой разные представления о справедливости. По всей видимости, он имел в виду именно справедливость/легитимность правления: правит сильнейший/умнейший (аристократ духа), либо случайно вознесённый фортуной. Так или иначе, мы имеем здесь победу в некоем состязательном акте (как голосование), и, вероятно, Кайуа отметил лишь их по той причине, что они соответствуют демократии. Между тем, я бы заметил, что все 4 типа игр представляют собой различные формы легитимности власти (или даже просто превосходства в любом социальном институте, не обязательно государстве). С agon и alea ясно; mimicry же – не что иное, как превосходство в силу традиции (аристократ рода), а ilinx – в силу харизмы/очарования.
И ещё я бы отметил тот факт, что занесённый на вершину благодаря agon или alea зачастую пытается теперь оправдать свою высокость традицией и создать вокруг себя ореол ilinx. И это уже близко к искажению игр (corruption of play).
Общепринятая классификация игр по Р. Кайуа:
- agon
основанные на мастерстве, состязательные;
- alea
основанные на удаче, азартные;
- mimicry
основанные на подражании;
- ilinx (vertigo)
основанные на стремлении к головокружению.
Р. Кайуа выдвинул разумную гипотезу, что по типу предпочитаемых игр в стране / у нации можно определить и тип государственной власти. Правда, в другом месте он говорит о том, что только agon и alea представляют собой разные представления о справедливости. По всей видимости, он имел в виду именно справедливость/легитимность правления: правит сильнейший/умнейший (аристократ духа), либо случайно вознесённый фортуной. Так или иначе, мы имеем здесь победу в некоем состязательном акте (как голосование), и, вероятно, Кайуа отметил лишь их по той причине, что они соответствуют демократии. Между тем, я бы заметил, что все 4 типа игр представляют собой различные формы легитимности власти (или даже просто превосходства в любом социальном институте, не обязательно государстве). С agon и alea ясно; mimicry же – не что иное, как превосходство в силу традиции (аристократ рода), а ilinx – в силу харизмы/очарования.
И ещё я бы отметил тот факт, что занесённый на вершину благодаря agon или alea зачастую пытается теперь оправдать свою высокость традицией и создать вокруг себя ореол ilinx. И это уже близко к искажению игр (corruption of play).
ИСКАЖЕНИЕ ИГР
Объявлен мат, звучит финальный свисток, опускается занавес – игра кончается и из сферы инобытия возвращается в реальный мир. Или же в игре находится кто-то, играющий не по правилам – фиксируется нарушение, шулер предупреждается и удаляется, и всё для того, чтобы не нарушать игры. Кроме того, любой игрок должен иметь возможность всегда добровольно выйти из игры, пусть и проиграв. Но что если свисток не различим, шулер не наказан, а выход из игры – невозможен? Это нарушение границ игры Кайуа назвал «Искажением игр»: игрок оказывается пленником инобытия.
«Искажение игр» у Кайуа носит исключительно негативный характер, представляя собой своего рода умопомешательство. Вероятно, дело в языке, самом термине, который Кайуа выбрал: corruption of play. Русское «искажение» куда точнее и объёмнее. Ведь творчество – такое же искажение игры, размытие границ. И не случайно столько работ посвящено проблеме гениальности и сумасшествия. Но это другая история, и термин corruption к творчеству явно неприменим.
Объявлен мат, звучит финальный свисток, опускается занавес – игра кончается и из сферы инобытия возвращается в реальный мир. Или же в игре находится кто-то, играющий не по правилам – фиксируется нарушение, шулер предупреждается и удаляется, и всё для того, чтобы не нарушать игры. Кроме того, любой игрок должен иметь возможность всегда добровольно выйти из игры, пусть и проиграв. Но что если свисток не различим, шулер не наказан, а выход из игры – невозможен? Это нарушение границ игры Кайуа назвал «Искажением игр»: игрок оказывается пленником инобытия.
«Искажение игр» у Кайуа носит исключительно негативный характер, представляя собой своего рода умопомешательство. Вероятно, дело в языке, самом термине, который Кайуа выбрал: corruption of play. Русское «искажение» куда точнее и объёмнее. Ведь творчество – такое же искажение игры, размытие границ. И не случайно столько работ посвящено проблеме гениальности и сумасшествия. Но это другая история, и термин corruption к творчеству явно неприменим.
ШПИЛЬБРЕХЕР И ПОТРЯСЕНИЕ ВЕРЫ
Игра священна. Должно быть, всем знакома ситуация, наиболее остро это выдающая: когда мы хотим к кому-то обратиться и застаём его за игрой (в шахматы, на пианино – как угодно), то, если дело, конечно, не идёт о чём-то жизненно важном, постараемся его не отвлекать до конца партии, а того и гляди станем заворожённо следить за игрой… Смотреть, как кто-то играет – это нонсенс. Но мы смотрим. Мы вовлекаемся в священнодействие.
Но порой находится тот, кто приходит и говорит: «Я так не играю», «Это чушь!», «Кто придумал эти правила?» Опрокидывает фигуры, путает карты и разбивает пианино. Хёйзинга назвал его «шпильбрехер» (разрушитель игры). Правильный мир – мир ясно определённых правил – рушится на глазах у игрока. И ребёнок – может, даже ребёнок в душе – плачет. Это – его потрясение веры. Пусть и меньшее, чем то, когда он узнаёт, что родители могут лгать, или видит их ссору. Но в действительности и тот правильный мир, в котором родители идеальны – это тоже лишь игровой конструкт. И потрясение веры тем сильнее, чем ближе игроку шпильбрехер. Потому шпильбрехер – бывший игрок особенно опасен для тех, кто ещё в игре. В то же время шпильбрехер необходим, когда игра искажается : кто-то должен её остановить.
И всё это справедливо не только для игры как феномена культуры, но и для игры как универсалии культуры.
Игра священна. Должно быть, всем знакома ситуация, наиболее остро это выдающая: когда мы хотим к кому-то обратиться и застаём его за игрой (в шахматы, на пианино – как угодно), то, если дело, конечно, не идёт о чём-то жизненно важном, постараемся его не отвлекать до конца партии, а того и гляди станем заворожённо следить за игрой… Смотреть, как кто-то играет – это нонсенс. Но мы смотрим. Мы вовлекаемся в священнодействие.
Но порой находится тот, кто приходит и говорит: «Я так не играю», «Это чушь!», «Кто придумал эти правила?» Опрокидывает фигуры, путает карты и разбивает пианино. Хёйзинга назвал его «шпильбрехер» (разрушитель игры). Правильный мир – мир ясно определённых правил – рушится на глазах у игрока. И ребёнок – может, даже ребёнок в душе – плачет. Это – его потрясение веры. Пусть и меньшее, чем то, когда он узнаёт, что родители могут лгать, или видит их ссору. Но в действительности и тот правильный мир, в котором родители идеальны – это тоже лишь игровой конструкт. И потрясение веры тем сильнее, чем ближе игроку шпильбрехер. Потому шпильбрехер – бывший игрок особенно опасен для тех, кто ещё в игре. В то же время шпильбрехер необходим, когда игра искажается : кто-то должен её остановить.
И всё это справедливо не только для игры как феномена культуры, но и для игры как универсалии культуры.
УнiСон
Вам знакомо это ощущение, когда после встречи с творением искусства вы и сами заряжаетесь вдохновением, вам хочется делать «так же», «лучше», и внутри – небывалый прилив сил? О, эта энергия творчества!.. Но у меня бывало и иначе (это была музыка): увидишь прекрасное – и только и можешь теперь лечь на пол, ошеломлённый и придавленный высоким. И тогда я заключил: страшно встречать прекрасное: тогда чувствуешь себя ничтожеством.
Вам знакомо это ощущение, когда после встречи с творением искусства вы и сами заряжаетесь вдохновением, вам хочется делать «так же», «лучше», и внутри – небывалый прилив сил? О, эта энергия творчества!.. Но у меня бывало и иначе (это была музыка): увидишь прекрасное – и только и можешь теперь лечь на пол, ошеломлённый и придавленный высоким. И тогда я заключил: страшно встречать прекрасное: тогда чувствуешь себя ничтожеством.
Первые мысли от чтения Л.Н. Гумилёва (Я ещё в начале пути)
Главная «ошибка» Гумилёва заключается в том, что свою гипотезу о пассионарности он решил защищать в научном сообществе, притом в области естествознания. Но как можно «научно доказать» эфемерное? Пассионарность (passion – страсть и ion – ион) по Гумилёву – некая внутренняя энергия, избыток которой приводит к образованию нового этноса; это своего рода мутация «популяции», именуемой этносом, притом схожая с появлением рецессивного признака, постепенное уменьшение проявления которого путём естественного отбора превращает этнос в реликт. Сам «этнос» тоже представляет довольно размытое понятие. Подчёркивается, что не общность языка, культуры, расы и т.д. определяют этнос; этнос – коллектив людей, располагающихся в определённом природном ландшафте (биогеоценозе) и, главное, имеющих сходный стереотип поведения. На самом деле, гипотеза его интересна, по-своему красива, и она могла бы иметь даже общепринятый успех, если бы не претендовала на научность. Докторскую диссертацию, благодаря своему авторитету, он защитил, но ВАК не стал её утверждать; а теория пассионарности справедливо получила клеймо «псевдонауки». Ну в самом деле, было бы странно, если бы Н.С. Трубецкой идею евразийства высказывал не в философских измышлениях, а в диссертации перед академиками-географами. Или Н.Я. Данилевский и О. Шпенглер – свои цивилизационные подходы. Первый том «Заката Европы» Шпенглера носит название «Очерки морфологии истории». Морфология. Очерки.
А вторая «ошибка» Гумилёва заключается в том, что его теория… опасна. Да, она похожа на переложение теории Шпенглера с культурно-исторических типов на этносы с введением «пассионарности»; циклы этногенеза занимают у ЛГ примерно такое же время (1200-1500 лет). Хорошо, допустим. Но то, что у Шпенглера является «осенью» и признаком гибели культуры (самоутверждение через завоевательные войны и расширение своего ареала) у Гумилёва оказывается пассионарным толчком, подъёмом. Тихого непритязательного расцвета культуры в провинциях нет, он сливается теперь с этим периодом подъёма пассионарности, который довольно быстро доходит до пика и затем идёт на спад. А жертвенность соседствует с честолюбивыми кровавыми походами.
Главная «ошибка» Гумилёва заключается в том, что свою гипотезу о пассионарности он решил защищать в научном сообществе, притом в области естествознания. Но как можно «научно доказать» эфемерное? Пассионарность (passion – страсть и ion – ион) по Гумилёву – некая внутренняя энергия, избыток которой приводит к образованию нового этноса; это своего рода мутация «популяции», именуемой этносом, притом схожая с появлением рецессивного признака, постепенное уменьшение проявления которого путём естественного отбора превращает этнос в реликт. Сам «этнос» тоже представляет довольно размытое понятие. Подчёркивается, что не общность языка, культуры, расы и т.д. определяют этнос; этнос – коллектив людей, располагающихся в определённом природном ландшафте (биогеоценозе) и, главное, имеющих сходный стереотип поведения. На самом деле, гипотеза его интересна, по-своему красива, и она могла бы иметь даже общепринятый успех, если бы не претендовала на научность. Докторскую диссертацию, благодаря своему авторитету, он защитил, но ВАК не стал её утверждать; а теория пассионарности справедливо получила клеймо «псевдонауки». Ну в самом деле, было бы странно, если бы Н.С. Трубецкой идею евразийства высказывал не в философских измышлениях, а в диссертации перед академиками-географами. Или Н.Я. Данилевский и О. Шпенглер – свои цивилизационные подходы. Первый том «Заката Европы» Шпенглера носит название «Очерки морфологии истории». Морфология. Очерки.
А вторая «ошибка» Гумилёва заключается в том, что его теория… опасна. Да, она похожа на переложение теории Шпенглера с культурно-исторических типов на этносы с введением «пассионарности»; циклы этногенеза занимают у ЛГ примерно такое же время (1200-1500 лет). Хорошо, допустим. Но то, что у Шпенглера является «осенью» и признаком гибели культуры (самоутверждение через завоевательные войны и расширение своего ареала) у Гумилёва оказывается пассионарным толчком, подъёмом. Тихого непритязательного расцвета культуры в провинциях нет, он сливается теперь с этим периодом подъёма пассионарности, который довольно быстро доходит до пика и затем идёт на спад. А жертвенность соседствует с честолюбивыми кровавыми походами.
ЧЕЛОВЕК ПРЕСТУПНЫЙ
Я вспомнил ещё об одной гипотезе о наследуемом личностном признаке человека – Чезаре Ломброзо. Согласно его теории, «преступление есть следствие болезненного изменения организма, преимущественно головного и спинного мозга». Тяга или способность к преступлению возникает в человеке как атавизм и может быть окончательно устранена посредством отбора (физического истребления преступников). Он в этом отношении ярый дарвинист, часто ссылается на Спенсера. А т.к. тяга к преступлению обусловлена генетически, то преступника – в том числе, и будущего – можно выявить по внешним признакам. И устранить. Как-то всегда легко и естественно дарвинизм и вообще эволюционная теория при переносе на человеческое общество превращается в фашизм.
Разумеется, есть у него и много интересного. Так, основываясь на криминалистической статистике (речь о XIXв.), он сделал такой вывод: «С точки зрения политических преступлений (Ломброзо имел в виду бунты и восстания) крайние степени бедствий и несчастий имеют гораздо более благоприятное влияние на человека, чем довольствие и счастье. Это вполне совпадает с отмеченным уголовными статистиками обстоятельством, что во время голодовок и сильных морозов уменьшаются иногда преступления против личности вообще и в частности изнасилования и предумышленные убийства».
Я вспомнил ещё об одной гипотезе о наследуемом личностном признаке человека – Чезаре Ломброзо. Согласно его теории, «преступление есть следствие болезненного изменения организма, преимущественно головного и спинного мозга». Тяга или способность к преступлению возникает в человеке как атавизм и может быть окончательно устранена посредством отбора (физического истребления преступников). Он в этом отношении ярый дарвинист, часто ссылается на Спенсера. А т.к. тяга к преступлению обусловлена генетически, то преступника – в том числе, и будущего – можно выявить по внешним признакам. И устранить. Как-то всегда легко и естественно дарвинизм и вообще эволюционная теория при переносе на человеческое общество превращается в фашизм.
Разумеется, есть у него и много интересного. Так, основываясь на криминалистической статистике (речь о XIXв.), он сделал такой вывод: «С точки зрения политических преступлений (Ломброзо имел в виду бунты и восстания) крайние степени бедствий и несчастий имеют гораздо более благоприятное влияние на человека, чем довольствие и счастье. Это вполне совпадает с отмеченным уголовными статистиками обстоятельством, что во время голодовок и сильных морозов уменьшаются иногда преступления против личности вообще и в частности изнасилования и предумышленные убийства».
ИСЛАМ
Последние дни все активно пишут о нём – что ж, и я выскажусь.
Уверен, что есть огромная разница между исламом и радикальным исламом. Говорить о том, что культура ислама хуже или лучше, чем западная, считаю неправильным: это просто другая культура. Но все острые углы отчётливее проявляются при взаимодействии культур – и не только христианского/светского мира с исламом, но и ислама с радикальным исламом, т.к. мы видим, что последний обесценивает личность. И нужно как-то реагировать. (Есть интересное видео, в котором Дж. Питерсон рассуждает о проблемах взаимодействия.)
Но почему ислам таков? Мне более всего близка позиция Н. Фёдорова, которая кратко звучит так: ислам таков, каков его Бог (это справедливо и к нашей культуре, взращенной на христианстве). И вот что он пишет:
«Бог, говорит нам ислам, не имеет ни сына, ни товарища, ни равного себе, он весь «из одного металла, выкованного молотом». Для нас же… Бог, не имеющий сына, кажется… не имеющим любви, т. е. не всеблагим, потому что не имеет предмета, достойного её, кроме самого себя… Бог, не имеющий равного, кажется нам не настолько могущественным, чтобы проявиться в равном себе, достойном любви существе… Для создания ограниченных существ не нужно ни всемогущества, ни всеведения, и даже нужно не иметь любви…
Отношение магометанского Бога к людям, как к рабам, не временно только; это удаление есть вечная опала. Магометанский Бог – это Бог, чуждый человеку, не сострадавший ему, не вселявшийся в лице сына в плоть человека, не испытавший ни его горестей, ни его нужд. В таком состоянии Магомет видит даже унижение божества и, чтобы спасти Христа от унижения, говорит, что Иисус был восхищен на небо… Отсюда и заповедь, идущая будто бы от Бога, которая повелевает не щадить крови единокровных, только бы принудить всех поклоняться Ему…
По исламу, и творение и воскрешение безусловно трансцендентны, т. е. составляют исключительно дело Аллаха, а не человека; и этим ислам унижает человека до зверя, до скота, творческую же силу Аллаха ограничивает созданием этих зверообразных и скотоподобных существ…
Мнимое единство ислама состоит в безусловном подчинении себя слепой силе природы, в которой он видит волю Аллаха (фатализм), и в непрерывной борьбе с себе подобными (фанатизм). Быть жертвою слепой силы и орудием истребления живой силы – такова истинная, идеальная заповедь ислама. «Ислам и газават» – вот полное имя магометанства.
Магометанство силится, по подобию Аллаха, сплавиться в один молот (панисламизм, т. е. Азия и Африка, вооруженные европейским орудием) для поражения христиан. Христианство же вовсе не думает, что его задача расковать этот молот в орудие, обращающее смертоносную силу природы в живоносную, чтобы исполнилось пророчество… но разнеживающею промышленностью прямо готовит себя в жертву под этот молот.
По логике всеотеческой, раскрывающей причины небратства, недостаточно только обезоружить ислам: нужно принять ещё во внимание условия, вызвавшие к бытию религию войны. Ислам не вечен, но он будет существовать до тех пор, пока степь и пустыня не станут нивою, а урожай на этой ниве не будет обеспечен обращением орудий войны в орудие спасения от голода...»
Последние дни все активно пишут о нём – что ж, и я выскажусь.
Уверен, что есть огромная разница между исламом и радикальным исламом. Говорить о том, что культура ислама хуже или лучше, чем западная, считаю неправильным: это просто другая культура. Но все острые углы отчётливее проявляются при взаимодействии культур – и не только христианского/светского мира с исламом, но и ислама с радикальным исламом, т.к. мы видим, что последний обесценивает личность. И нужно как-то реагировать. (Есть интересное видео, в котором Дж. Питерсон рассуждает о проблемах взаимодействия.)
Но почему ислам таков? Мне более всего близка позиция Н. Фёдорова, которая кратко звучит так: ислам таков, каков его Бог (это справедливо и к нашей культуре, взращенной на христианстве). И вот что он пишет:
«Бог, говорит нам ислам, не имеет ни сына, ни товарища, ни равного себе, он весь «из одного металла, выкованного молотом». Для нас же… Бог, не имеющий сына, кажется… не имеющим любви, т. е. не всеблагим, потому что не имеет предмета, достойного её, кроме самого себя… Бог, не имеющий равного, кажется нам не настолько могущественным, чтобы проявиться в равном себе, достойном любви существе… Для создания ограниченных существ не нужно ни всемогущества, ни всеведения, и даже нужно не иметь любви…
Отношение магометанского Бога к людям, как к рабам, не временно только; это удаление есть вечная опала. Магометанский Бог – это Бог, чуждый человеку, не сострадавший ему, не вселявшийся в лице сына в плоть человека, не испытавший ни его горестей, ни его нужд. В таком состоянии Магомет видит даже унижение божества и, чтобы спасти Христа от унижения, говорит, что Иисус был восхищен на небо… Отсюда и заповедь, идущая будто бы от Бога, которая повелевает не щадить крови единокровных, только бы принудить всех поклоняться Ему…
По исламу, и творение и воскрешение безусловно трансцендентны, т. е. составляют исключительно дело Аллаха, а не человека; и этим ислам унижает человека до зверя, до скота, творческую же силу Аллаха ограничивает созданием этих зверообразных и скотоподобных существ…
Мнимое единство ислама состоит в безусловном подчинении себя слепой силе природы, в которой он видит волю Аллаха (фатализм), и в непрерывной борьбе с себе подобными (фанатизм). Быть жертвою слепой силы и орудием истребления живой силы – такова истинная, идеальная заповедь ислама. «Ислам и газават» – вот полное имя магометанства.
Магометанство силится, по подобию Аллаха, сплавиться в один молот (панисламизм, т. е. Азия и Африка, вооруженные европейским орудием) для поражения христиан. Христианство же вовсе не думает, что его задача расковать этот молот в орудие, обращающее смертоносную силу природы в живоносную, чтобы исполнилось пророчество… но разнеживающею промышленностью прямо готовит себя в жертву под этот молот.
По логике всеотеческой, раскрывающей причины небратства, недостаточно только обезоружить ислам: нужно принять ещё во внимание условия, вызвавшие к бытию религию войны. Ислам не вечен, но он будет существовать до тех пор, пока степь и пустыня не станут нивою, а урожай на этой ниве не будет обеспечен обращением орудий войны в орудие спасения от голода...»
Вижу новую обложку «Шарли Эбдо». Затем вижу новость о том, что футболист молодёжной сборной Афганистана погиб в отсеке шасси американского самолёта. Думаю о том, что когда-то ведь именно арабская культура была передовицей математики и медицины. А затем встречаю у Льва Гумилёва в главе об упадке культуры:
«В Арабском халифате учёных уважали и памятники архитектуры не разрушали, но шуубийя – творческое толкование Корана – уступило место догматическому начётничеству».
«В Арабском халифате учёных уважали и памятники архитектуры не разрушали, но шуубийя – творческое толкование Корана – уступило место догматическому начётничеству».