Октябрь не спал и, сам себе под стать,
держался бодро. Ты на честном слове
бросала свое тулово в кровать,
а буквы мельтешили на заборе,
и, памятью схватив одну из них,
цепляясь за занозы очертаний,
ты, что есть сил, звала приход зимы,
метелью всхлипывая, вьюгой завывая,
в надежде, что, придя, тревожный снег
собой тетрадный лист из камня скроет
и спрячет гравировку на стене.
Его ни убирать, ни сыпать солью
не станет ни один ворчливый дворник,
и ты, разверзнув веки по весне,
подумаешь: "Ну до чего же вздорный
и несуразный сон приснился мне".

«Когда-то Новый год, о котором Чащину, тогда ребенку, мечталось чуть ли не каждый день, наступал вдруг, внезапно. Числа двадцать седьмого декабря на центральной площади их городка появлялась высоченная елка с железным стволом и живыми ветвями, вокруг нее заливались горки и лабиринты, украшались мишурой магазины, появлялись елочные базары. Но до тридцать первого все жили обычно — школьники учились, взрослые работали, и лишь за несколько часов до праздника начиналась радостная суета, из раскрытых форточек текли на улицу ароматы запеченого мяса, мандаринов, хвои... А теперь близость Нового года — с середины осени. Везде появляются напоминания о нем, магазины и фирмы предлагают приобретать подарки, на тротуарах устанавливаются лотки с елочными игрушками, гирляндами, и сама ночь с тридцать первого декабря на первое января размывается, преснеет; люди добираются до нее уставшими, перегоревшими. Уже и веселиться нет сил, и тянет спать вскоре после президентского поздравления.»

Роман Сенчин в контексте 2005 года.