Продолжу рассказ о дружественных каналах и людях — и сегодня хочется написать о тех, без кого нашей книги просто не могло бы быть.
1. Издательство «Новое литературное обозрение»
Тут, казалось бы, и говорить особенно нечего — всё и так известно. Страшно подумать, но НЛО существует с 1992 года. За это время издательство выпустило сотни книг — отечественных и переводных — и самым прямым образом сформировало гуманитарный ландшафт постсоветской России. Без преувеличения: как исследователь я во многом вырос на книгах НЛО, и нашей монографии просто не было бы без их издательских программ, редакторской политики и готовности поддерживать сложные, «некоммерческие» темы. Это тот редкий случай, когда издательство — не просто площадка для печати, а полноценный интеллектуальный институт.
2. Лена Дудукина
Поэтесса, журналист, редактор — и литературный редактор нашей книги. На исследователей часто давит академический стиль: он уместен для внутрицехового общения, но редко помогает говорить с читателем вне академии. Лена стала именно тем посредником, без которого этот выход «наружу» был бы невозможен. Работая с исходными текстами, она делала их точнее, чище и понятнее, не упрощая и не огрубляя смыслы. Я бы сравнил её работу с работой ювелира: в руках оказался алмаз — сырой, неровный, с острыми гранями, — и в результате огранки получился бриллиант.
Про таких людей обычно вспоминают мельком, а зря: именно они делают возможным тот редкий момент, когда академический текст становится книгой, которую хочется не только цитировать, но и читать.
1. Издательство «Новое литературное обозрение»
Тут, казалось бы, и говорить особенно нечего — всё и так известно. Страшно подумать, но НЛО существует с 1992 года. За это время издательство выпустило сотни книг — отечественных и переводных — и самым прямым образом сформировало гуманитарный ландшафт постсоветской России. Без преувеличения: как исследователь я во многом вырос на книгах НЛО, и нашей монографии просто не было бы без их издательских программ, редакторской политики и готовности поддерживать сложные, «некоммерческие» темы. Это тот редкий случай, когда издательство — не просто площадка для печати, а полноценный интеллектуальный институт.
2. Лена Дудукина
Поэтесса, журналист, редактор — и литературный редактор нашей книги. На исследователей часто давит академический стиль: он уместен для внутрицехового общения, но редко помогает говорить с читателем вне академии. Лена стала именно тем посредником, без которого этот выход «наружу» был бы невозможен. Работая с исходными текстами, она делала их точнее, чище и понятнее, не упрощая и не огрубляя смыслы. Я бы сравнил её работу с работой ювелира: в руках оказался алмаз — сырой, неровный, с острыми гранями, — и в результате огранки получился бриллиант.
Про таких людей обычно вспоминают мельком, а зря: именно они делают возможным тот редкий момент, когда академический текст становится книгой, которую хочется не только цитировать, но и читать.
❤23👍12
Культурное воскресенье
Сегодня — про выставку, которая формально не о советском прошлом, но корнями уходит в том числе туда.
В Музее Москвы работает выставка «Выставка про ПНИ». ПНИ — это психоневрологические интернаты, в которых сегодня в России проживает более 160 тысяч человек. Как подчёркивают создатели выставки, признать человека недееспособным в современной России можно сравнительно легко, а вот вернуть себе дееспособность — процесс долгий, мучительный и часто растягивающийся на годы судебных разбирательств.
В ПНИ «получатели социальных услуг» живут за забором, с решётками на окнах, по жёсткому распорядку: подъём, завтрак, приём лекарств, редкие прогулки — и то не для всех. Всем выдают одинаковую одежду, кормят из года в год однообразной и невкусной едой, а сама жизнь оказывается сведена к режиму и контролю. Это замкнутое пространство, где человек постепенно превращается в функцию системы.
О проблеме ПНИ я впервые подробно узнал из книги антрополога Анны Клепиковой «Наверное, я дурак», изданной ЕУСПб. Это исследование, основанное на полевых дневниках и опыте работы внутри системы интернатов, — тяжёлое, но чрезвычайно важное чтение, помогающее понять, как устроена эта институциональная реальность изнутри.
Выставка в Музее Москвы — тоже непростая. Она почти гарантированно оставляет тяжёлое впечатление. Но в этом и её важность: о ПНИ говорят и показывают открыто, публично, в самом центре Москвы, а не где-то на периферии общественного внимания.
Если вы не доберётесь до выставки, есть и другой способ включиться — поучаствовать в благотворительной акции и сделать новогодний подарок людям, живущим в системе ПНИ. Иногда даже небольшой жест внимания оказывается способом напомнить, что за институциями и аббревиатурами стоят живые люди.
Сегодня — про выставку, которая формально не о советском прошлом, но корнями уходит в том числе туда.
В Музее Москвы работает выставка «Выставка про ПНИ». ПНИ — это психоневрологические интернаты, в которых сегодня в России проживает более 160 тысяч человек. Как подчёркивают создатели выставки, признать человека недееспособным в современной России можно сравнительно легко, а вот вернуть себе дееспособность — процесс долгий, мучительный и часто растягивающийся на годы судебных разбирательств.
В ПНИ «получатели социальных услуг» живут за забором, с решётками на окнах, по жёсткому распорядку: подъём, завтрак, приём лекарств, редкие прогулки — и то не для всех. Всем выдают одинаковую одежду, кормят из года в год однообразной и невкусной едой, а сама жизнь оказывается сведена к режиму и контролю. Это замкнутое пространство, где человек постепенно превращается в функцию системы.
О проблеме ПНИ я впервые подробно узнал из книги антрополога Анны Клепиковой «Наверное, я дурак», изданной ЕУСПб. Это исследование, основанное на полевых дневниках и опыте работы внутри системы интернатов, — тяжёлое, но чрезвычайно важное чтение, помогающее понять, как устроена эта институциональная реальность изнутри.
Выставка в Музее Москвы — тоже непростая. Она почти гарантированно оставляет тяжёлое впечатление. Но в этом и её важность: о ПНИ говорят и показывают открыто, публично, в самом центре Москвы, а не где-то на периферии общественного внимания.
Если вы не доберётесь до выставки, есть и другой способ включиться — поучаствовать в благотворительной акции и сделать новогодний подарок людям, живущим в системе ПНИ. Иногда даже небольшой жест внимания оказывается способом напомнить, что за институциями и аббревиатурами стоят живые люди.
👍23❤15😢7👎1
Продолжим рубрику #непрошеные_советы
(первый выпуск, второй выпуск)
Сегодня — про один из самых спорных пунктов формальных требований к ВКР и диссертациям в России. Про тот самый элемент, вокруг которого всегда больше всего дискуссий и который, на мой взгляд, является скорее академическим рудиментом, чем реально полезным инструментом. Речь пойдёт об объекте и предмете исследования.
В мире диссертаций это, без преувеличения, Вупсень и Пупсень. Их постоянно путают, каждый научный руководитель объясняет их по-своему, а на предзащитах я не раз наблюдал вполне настоящие конфликты на этой почве. По ощущениям, это чем-то похоже на спор старообрядцев и никониан о том, двумя или тремя перстами следует креститься: у каждой стороны свои аргументы, своя традиция и своя правда.
Попробую изложить собственное видение.
Во-первых, многие академические культуры прекрасно обходятся без этой пары понятий. Никто в Гарварде или Сорбонне не испытывает экзистенциальных страданий из-за отсутствия чётко прописанных объекта и предмета. Более того, в дореволюционной российской диссертационной традиции такого требования тоже не существовало. Исследования были, и часто весьма высокого уровня, а вот обязательства формулировать объект и предмет — нет.
Дореволюционная система в целом «держалась» не на стандартизированном введении, а на институциональных формах контроля качества: диспуте, оппонировании, рецензировании, репутационных механизмах научных школ. Термины могли встречаться, но как элементы научной риторики, а не как обязательные рубрики. В текстах можно найти формулы вроде «предмет настоящего исследования», «задача сочинения», «цель автора», однако это не был аттестационный шаблон в современном смысле.
Ситуация меняется уже в раннесоветский период, когда введение начинает выполнять функцию демонстрации соответствия квалификационным ожиданиям. А в позднесоветское и постсоветское время логика становится всё более регламентной: введение всё чаще оформляется как набор стандартных блоков — актуальность, степень разработанности, объект и предмет, цель и задачи, методология, научная новизна, апробация, положения, выносимые на защиту, объём и структура работы.
Если всё-таки попытаться дать короткое и понятное определение, то в российской традиции обычно подразумевается следующее.
Объект исследования — это явление, процесс или система, в рамках которых существует исследовательская проблема и которые существуют независимо от исследователя. Проще говоря, объект задаёт то «поле реальности», куда направлено исследование.
Предмет исследования — это часть объекта: конкретный аспект, свойство, отношение, механизм, практика, структура, динамика или причинно-следственная связь, то есть то, что исследователь анализирует непосредственно, чтобы решить поставленную проблему и достичь цели.
Отсюда вытекают и типовые ошибки, с которыми сталкиваются почти все:
объект и предмет дублируют тему диссертации с минимальной перестановкой слов;
объект и предмет совпадают между собой или различаются чисто формально;
объект сформулирован слишком общо;
предмет чрезмерно широк и расплывчат;
предмет не соответствует заявленным методам и источникам.
Чтобы было понятнее, приведу несколько примеров.
Тема: «Повседневные практики потребления в позднесоветском городе (1970–1980-е годы)».
Объект: городская повседневность и социально-экономические процессы позднесоветского периода в СССР (1970–1980-е гг.).
Предмет: механизмы обеспечения потребления (распределение, дефицит, «блат», торговая инфраструктура) в городском пространстве в 1970–1980-е гг.
Тема: «Репрезентация исторической памяти в цифровых медиа».
Объект: цифровые медиа как среда публичной коммуникации исторической памяти.
Предмет: дискурсивные стратегии и жанровые форматы репрезентации исторической памяти в выбранном сегменте цифровых медиа (конкретные платформы, период, корпус материалов).
(первый выпуск, второй выпуск)
Сегодня — про один из самых спорных пунктов формальных требований к ВКР и диссертациям в России. Про тот самый элемент, вокруг которого всегда больше всего дискуссий и который, на мой взгляд, является скорее академическим рудиментом, чем реально полезным инструментом. Речь пойдёт об объекте и предмете исследования.
В мире диссертаций это, без преувеличения, Вупсень и Пупсень. Их постоянно путают, каждый научный руководитель объясняет их по-своему, а на предзащитах я не раз наблюдал вполне настоящие конфликты на этой почве. По ощущениям, это чем-то похоже на спор старообрядцев и никониан о том, двумя или тремя перстами следует креститься: у каждой стороны свои аргументы, своя традиция и своя правда.
Попробую изложить собственное видение.
Во-первых, многие академические культуры прекрасно обходятся без этой пары понятий. Никто в Гарварде или Сорбонне не испытывает экзистенциальных страданий из-за отсутствия чётко прописанных объекта и предмета. Более того, в дореволюционной российской диссертационной традиции такого требования тоже не существовало. Исследования были, и часто весьма высокого уровня, а вот обязательства формулировать объект и предмет — нет.
Дореволюционная система в целом «держалась» не на стандартизированном введении, а на институциональных формах контроля качества: диспуте, оппонировании, рецензировании, репутационных механизмах научных школ. Термины могли встречаться, но как элементы научной риторики, а не как обязательные рубрики. В текстах можно найти формулы вроде «предмет настоящего исследования», «задача сочинения», «цель автора», однако это не был аттестационный шаблон в современном смысле.
Ситуация меняется уже в раннесоветский период, когда введение начинает выполнять функцию демонстрации соответствия квалификационным ожиданиям. А в позднесоветское и постсоветское время логика становится всё более регламентной: введение всё чаще оформляется как набор стандартных блоков — актуальность, степень разработанности, объект и предмет, цель и задачи, методология, научная новизна, апробация, положения, выносимые на защиту, объём и структура работы.
Если всё-таки попытаться дать короткое и понятное определение, то в российской традиции обычно подразумевается следующее.
Объект исследования — это явление, процесс или система, в рамках которых существует исследовательская проблема и которые существуют независимо от исследователя. Проще говоря, объект задаёт то «поле реальности», куда направлено исследование.
Предмет исследования — это часть объекта: конкретный аспект, свойство, отношение, механизм, практика, структура, динамика или причинно-следственная связь, то есть то, что исследователь анализирует непосредственно, чтобы решить поставленную проблему и достичь цели.
Отсюда вытекают и типовые ошибки, с которыми сталкиваются почти все:
объект и предмет дублируют тему диссертации с минимальной перестановкой слов;
объект и предмет совпадают между собой или различаются чисто формально;
объект сформулирован слишком общо;
предмет чрезмерно широк и расплывчат;
предмет не соответствует заявленным методам и источникам.
Чтобы было понятнее, приведу несколько примеров.
Тема: «Повседневные практики потребления в позднесоветском городе (1970–1980-е годы)».
Объект: городская повседневность и социально-экономические процессы позднесоветского периода в СССР (1970–1980-е гг.).
Предмет: механизмы обеспечения потребления (распределение, дефицит, «блат», торговая инфраструктура) в городском пространстве в 1970–1980-е гг.
Тема: «Репрезентация исторической памяти в цифровых медиа».
Объект: цифровые медиа как среда публичной коммуникации исторической памяти.
Предмет: дискурсивные стратегии и жанровые форматы репрезентации исторической памяти в выбранном сегменте цифровых медиа (конкретные платформы, период, корпус материалов).
🔥48👍32❤10🤯6👎1
Увидел у коллеги карикатуру из немецкого журнала с подписью «Ортодоксальный сталинист». Сначала это срабатывает как чисто комический образ, но потом ловишь себя на другой мысли: в современном мире почти всё может быть превращено в товар — вне зависимости от первоначального смысла и идеологического заряда.
Самый хрестоматийный пример — Че Гевара. Человек, который боролся с капитализмом и обществом потребления, в итоге стал одним из самых тиражируемых визуальных образов XX века и буквально превратился в бренд. Его лицо давно живёт на футболках, кружках и постерах, прекрасно встроившись в ту самую логику рынка, против которой он выступал.
Думаю, со Сталиным в современной России подобный трюк провернуть ещё проще. Собственно, он уже давно реализуется. Сталинские учебники, календари, портреты и сувениры стабильно продаются и находят своего покупателя. Но при желании эту логику можно развить куда дальше — вплоть до полноценных капсульных коллекций, где исторический персонаж окончательно утратит политическую плоть и станет просто стилевым маркером.
В этом, пожалуй, и заключается главный парадокс: даже самые жёсткие антикапиталистические или антибуржуазные фигуры отлично переживают вторую жизнь именно как элементы потребительской культуры.
История в таком виде перестаёт быть спором о прошлом — и становится витриной.
Самый хрестоматийный пример — Че Гевара. Человек, который боролся с капитализмом и обществом потребления, в итоге стал одним из самых тиражируемых визуальных образов XX века и буквально превратился в бренд. Его лицо давно живёт на футболках, кружках и постерах, прекрасно встроившись в ту самую логику рынка, против которой он выступал.
Думаю, со Сталиным в современной России подобный трюк провернуть ещё проще. Собственно, он уже давно реализуется. Сталинские учебники, календари, портреты и сувениры стабильно продаются и находят своего покупателя. Но при желании эту логику можно развить куда дальше — вплоть до полноценных капсульных коллекций, где исторический персонаж окончательно утратит политическую плоть и станет просто стилевым маркером.
В этом, пожалуй, и заключается главный парадокс: даже самые жёсткие антикапиталистические или антибуржуазные фигуры отлично переживают вторую жизнь именно как элементы потребительской культуры.
История в таком виде перестаёт быть спором о прошлом — и становится витриной.
👍61😭26😁10❤7🔥6🤬1
Forwarded from AnthropoLOGS
Рад сообщить, что в журнале Антропологический форум вышла подборка Советское этнографическое «поле»: теории, практики, дискурсы, которая является отголоском завершившегося в прошлом году проекта по исследованию истории советской этнографии. В подборку вошли статьи, в которых обсуждаются различные проекты роли полевой работы для самоопределения дисциплины, в том числе относительно смежных наук, бытовавшее разнообразие взглядов на методику полевых исследований (и их унификацию), а так же связь всего этого с общественно-политическими событиями в СССР.
Начинается подборка с введения от Сергея Алымова и Станислава Петряшина, где обобщается роль "поля" в истории мировой антропологии, и место в этой истории советской этнографии. В статье Станислава Петряшина рассматривается удивительный проект этнографических станций 1920-х, которые должны были стать стационарными пунктами изучения культуры при помощи местных краеведческих кадров, но, увы, не стали. Дальше в своей статье Женихи этнографии я препарирую последний временной срез (1929 год), когда в СССР существовал плюрализм в науке и несколько школ в этнографии, каждая из которых имела свой собственный взгляд "поле" и его место в самоопределении этнографии. В статье Анастасии Лызловой и Светланы Подрезовой рассказывается про этнографические студенческие экпедиции в Карелию начала 1930-х, когда в условиях начавшегося разгрома старых институтов, происходит гибридизация методов полевой работы ленинградских этнографических школ. Наконец, в статье Дарьи Москвиной рассматривается уже отчасти результат всех этих процессов, когда в позднесовесткое время в "историзированной" этнографии полевой дневник становится архивным документом, и одновременном бюрократическим отчётным результатом экспедиции.
Милости прошу читать, всё это чрезвычайно интересно! 🙂
Начинается подборка с введения от Сергея Алымова и Станислава Петряшина, где обобщается роль "поля" в истории мировой антропологии, и место в этой истории советской этнографии. В статье Станислава Петряшина рассматривается удивительный проект этнографических станций 1920-х, которые должны были стать стационарными пунктами изучения культуры при помощи местных краеведческих кадров, но, увы, не стали. Дальше в своей статье Женихи этнографии я препарирую последний временной срез (1929 год), когда в СССР существовал плюрализм в науке и несколько школ в этнографии, каждая из которых имела свой собственный взгляд "поле" и его место в самоопределении этнографии. В статье Анастасии Лызловой и Светланы Подрезовой рассказывается про этнографические студенческие экпедиции в Карелию начала 1930-х, когда в условиях начавшегося разгрома старых институтов, происходит гибридизация методов полевой работы ленинградских этнографических школ. Наконец, в статье Дарьи Москвиной рассматривается уже отчасти результат всех этих процессов, когда в позднесовесткое время в "историзированной" этнографии полевой дневник становится архивным документом, и одновременном бюрократическим отчётным результатом экспедиции.
Милости прошу читать, всё это чрезвычайно интересно! 🙂
👍18❤8🔥6
Продолжу тему антропологии — и сделаю ответный пост про каналы антропологов и примкнувших к ним востоковедов. Про тех, кто работает с культурами, смыслами, повседневностью и тем самым «человеческим измерением», без которого любые большие структуры начинают выглядеть слишком абстрактно.
AnthropoLOGS
Хорошая точка входа в современную антропологию. Канал делает именно то, что редко удаётся академическим текстам: показывает, что антропология — это не экзотика ради экзотики, а способ думать об обществе, культуре и социальных практиках здесь и сейчас. Много размышлений, ссылок и поводов посмотреть на привычные вещи под непривычным углом.
Антрополе
Канал с выраженным «полевым» нервом. Социология, антропология, наблюдения из исследований, повседневные заметки и попытки схватить живую ткань социальной реальности. Хорошо чувствуется, что за текстами стоят не только прочитанные книги, но и опыт реальной работы «на земле».
Южная Луна
Научно-популярный востоковедческий журнал в формате телеграм-канала. Древние и современные культуры Ближнего и Дальнего Востока, религии, тексты, символы — от ведизма до ислама. Канал аккуратно балансирует между академической точностью и доступным изложением, что для востоковедения вообще редкое и ценное сочетание.
Диана | Арабский и книги
Образовательный канал про арабский язык, книги и Восток в самом широком смысле. Здесь язык — не просто набор правил, а вход в культурный контекст, тексты и способы мышления. Отдельный плюс — живой тон и ощущение, что Восток здесь не экзотизируется, а становится понятнее и ближе.
Если интересна антропология, полевые исследования, языки и культуры вне привычного европейского канона — все эти каналы точно стоит добавить в ленту. Они хорошо показывают, что гуманитарное знание может быть и строгим, и живым одновременно.
AnthropoLOGS
Хорошая точка входа в современную антропологию. Канал делает именно то, что редко удаётся академическим текстам: показывает, что антропология — это не экзотика ради экзотики, а способ думать об обществе, культуре и социальных практиках здесь и сейчас. Много размышлений, ссылок и поводов посмотреть на привычные вещи под непривычным углом.
Антрополе
Канал с выраженным «полевым» нервом. Социология, антропология, наблюдения из исследований, повседневные заметки и попытки схватить живую ткань социальной реальности. Хорошо чувствуется, что за текстами стоят не только прочитанные книги, но и опыт реальной работы «на земле».
Южная Луна
Научно-популярный востоковедческий журнал в формате телеграм-канала. Древние и современные культуры Ближнего и Дальнего Востока, религии, тексты, символы — от ведизма до ислама. Канал аккуратно балансирует между академической точностью и доступным изложением, что для востоковедения вообще редкое и ценное сочетание.
Диана | Арабский и книги
Образовательный канал про арабский язык, книги и Восток в самом широком смысле. Здесь язык — не просто набор правил, а вход в культурный контекст, тексты и способы мышления. Отдельный плюс — живой тон и ощущение, что Восток здесь не экзотизируется, а становится понятнее и ближе.
Если интересна антропология, полевые исследования, языки и культуры вне привычного европейского канона — все эти каналы точно стоит добавить в ленту. Они хорошо показывают, что гуманитарное знание может быть и строгим, и живым одновременно.
👍15❤10🔥2
В нашей книге мы много говорим о советских вещах — и в том числе о том, как они живут в современной России. Лично мне ближе всего определение «одомашнивание советского»: ситуация, когда на первый план выходит не идеология, а символические, эстетические и эмоциональные мотивы. Советское здесь перестаёт быть политическим проектом и превращается в набор узнаваемых форм, фактур и настроений.
Это ещё можно понять, когда речь идёт о людях, ностальгирующих по собственному детству или юности. Но куда любопытнее, что этот тренд очевиден и среди тех, кто СССР не застал вовсе — более того, многие из них не помнят даже 1990-е. На днях захожу в студенческую столовую — а там новогодняя ёлка, украшенная в таком аккуратном псевдосоветском стиле. Старые игрушки, узнаваемая эстетика, чуть приглушённые цвета.
С одной стороны, это может быть отсылка к миру бабушек и дедушек, к «домашнему прошлому», которое передаётся через интерьер, вещи и рассказы. С другой — здесь хорошо видно, как «одомашненное советское» становится безопасным. Оно больше не требует согласия или несогласия, не провоцирует острых вопросов, не втягивает в конфликт интерпретаций.
В этом смысле ситуация парадоксально напоминает 1930-е годы. Тогда было опасно писать романы и снимать фильмы о современности: сегодняшний герой завтра мог оказаться «врагом народа». Зато можно было обращаться к Суворову или Александру Невскому — прошлое уже не способно преподнести неприятных сюрпризов.
Сегодня логика похожая. Делать акцент на актуальности — рискованно: всегда есть шанс, что кто-то «войдёт не в ту дверь». А советское прошлое в его декоративном, обезвреженном виде — уже не подаёт сигналов тревоги. Оно стабильно, узнаваемо и, что особенно важно, кажется управляемым. Именно поэтому оно так легко вписывается и в студенческую столовую, и в дизайн, и в повседневные практики людей, для которых СССР — не опыт, а образ.
Это ещё можно понять, когда речь идёт о людях, ностальгирующих по собственному детству или юности. Но куда любопытнее, что этот тренд очевиден и среди тех, кто СССР не застал вовсе — более того, многие из них не помнят даже 1990-е. На днях захожу в студенческую столовую — а там новогодняя ёлка, украшенная в таком аккуратном псевдосоветском стиле. Старые игрушки, узнаваемая эстетика, чуть приглушённые цвета.
С одной стороны, это может быть отсылка к миру бабушек и дедушек, к «домашнему прошлому», которое передаётся через интерьер, вещи и рассказы. С другой — здесь хорошо видно, как «одомашненное советское» становится безопасным. Оно больше не требует согласия или несогласия, не провоцирует острых вопросов, не втягивает в конфликт интерпретаций.
В этом смысле ситуация парадоксально напоминает 1930-е годы. Тогда было опасно писать романы и снимать фильмы о современности: сегодняшний герой завтра мог оказаться «врагом народа». Зато можно было обращаться к Суворову или Александру Невскому — прошлое уже не способно преподнести неприятных сюрпризов.
Сегодня логика похожая. Делать акцент на актуальности — рискованно: всегда есть шанс, что кто-то «войдёт не в ту дверь». А советское прошлое в его декоративном, обезвреженном виде — уже не подаёт сигналов тревоги. Оно стабильно, узнаваемо и, что особенно важно, кажется управляемым. Именно поэтому оно так легко вписывается и в студенческую столовую, и в дизайн, и в повседневные практики людей, для которых СССР — не опыт, а образ.
👍45😢22❤14🔥6👎1
Иногда попадается крошечный сюжет и сразу становится ясно: за ним могла бы скрываться полноценная человеческая драма. Но источников больше нет, и ты словно подглядываешь в замочную скважину истории, не имея возможности увидеть комнату целиком.
Вот, например, Литва, 1959 год. Молодой человек, студент сельскохозяйственной академии, увлекается националистическими идеями и накануне Дня независимости Литвы вместе с друзьями разбрасывает листовки и делает надписи на зданиях. В советском контексте это чрезвычайно чувствительная история: национализм в СССР воспринимался как одна из самых опасных угроз — по степени подозрительности рядом с ним стояли разве что религия и «антисоветская агитация».
Естественно, делом занимается КГБ. И вот первый неожиданный поворот: с учётом возраста фигуранта органы решают дело прекратить. Формально — по гуманным соображениям. Не будем наивны: вполне возможно, что за этим стояли попытки давления, профилактики или даже вербовки. Но документ об этом молчит.
А дальше происходит второй, куда более парадоксальный поворот. На собрании студентов той самой сельхозакадемии товарищи по учёбе требуют… привлечь его к уголовной ответственности. Инициатива идёт не сверху, не от спецслужб, а снизу — от «общественности». В результате дело возобновляют.
Получается странная и по-своему показательная ситуация: в этом конкретном эпизоде студенческий коллектив оказался строже и принципиальнее, чем КГБ. Органы готовы были закрыть глаза, а низовая советская среда — нет.
Вот, например, Литва, 1959 год. Молодой человек, студент сельскохозяйственной академии, увлекается националистическими идеями и накануне Дня независимости Литвы вместе с друзьями разбрасывает листовки и делает надписи на зданиях. В советском контексте это чрезвычайно чувствительная история: национализм в СССР воспринимался как одна из самых опасных угроз — по степени подозрительности рядом с ним стояли разве что религия и «антисоветская агитация».
Естественно, делом занимается КГБ. И вот первый неожиданный поворот: с учётом возраста фигуранта органы решают дело прекратить. Формально — по гуманным соображениям. Не будем наивны: вполне возможно, что за этим стояли попытки давления, профилактики или даже вербовки. Но документ об этом молчит.
А дальше происходит второй, куда более парадоксальный поворот. На собрании студентов той самой сельхозакадемии товарищи по учёбе требуют… привлечь его к уголовной ответственности. Инициатива идёт не сверху, не от спецслужб, а снизу — от «общественности». В результате дело возобновляют.
Получается странная и по-своему показательная ситуация: в этом конкретном эпизоде студенческий коллектив оказался строже и принципиальнее, чем КГБ. Органы готовы были закрыть глаза, а низовая советская среда — нет.
🤯33👍23😢11🔥7👎4😁3❤2
Forwarded from По-советски
Историко-правовая наука спешит на помощь
USSResearch опубликовал крошечный сюжет о литовском студенте и посетовал на отсутствие источников об этом человеке и о случившимся с ним происшествии. Для начала хотелось бы понимать, откуда взят приведенный фрагмент? Но и представленной информации достаточно для того, чтобы сделать к сюжету историко-правовой комментарий, который позволит лучше понять происходящее.
Дополнительную информацию о деле можно найти здесь.
🔹 Григайтису на момент совершения деяния исполнилось 18 лет. Согласно Основам уголовного законодательства Союза ССР и союзный республик от 25 декабря 1958 г. уголовная ответственность по общему правилу наступала с 16 лет. Для отдельных преступлений возраст был снижен до 14 лет. Таким образом, Григайтис мог быть привлечен к уголовной ответственности.
🔹 На тот момент в Литовской ССР еще не было своего Уголовно-процессуального кодекса, там действовал УПК РСФСР. Общие основания прекращения уголовного дела изложены в ст. 4 УПК РСФРС 1923 г. Кроме того, в ст. 204 УПК РСФСР сказано:
В ст. 4 УПК РСФСР ничего не сказано про прекращение уголовного дела в связи с возрастом. Возможно, у КГБ было недостаточно улик, и поэтому прекратили дело? Или мы видим явное нарушение советских законов со стороны КГБ? Можно предположить, что у КГБ были свои инструкции о проведении следствия, но я не могу даже вообразить, что возраст был основанием для прекращения уголовного дела.
🔹 Григайтис был осужден по ч. 1 ст. 7 закона СССР от 25 декабря 1958 г. "Об уголовной ответственности за государственные преступления". Ч. 1 ст. 7 "Антисоветская агитация и пропаганда" предусматривала наказание в виде лишения свободы на срок от шести месяцев до семи лет или ссылки на срок от двух до пяти лет. Григайтиса приговорили к 1 году исправительно-трудовых лагерей. Полагаю, что это довольно мягкий приговор для того времени. Почему ему дали столько? Возможно, что оснований для большего не нашлось, а приговорить к чему-то было нужно.
🔹 Решение по делу было принято Верховным Судом Литовской СССР. Сейчас дело хранится в ГА РФ, в фонде Прокуратуры СССР, в описи Надзорные производства. Можно предположить, что с решением по делу были недовольны в прокуратуре. А вот что было дальше можно узнать, сходив в ГА РФ. Но фонд 8131 теперь выдают после проверки дела. Думаю, что дело Григайтиса не выдадут из-за наличия персональных данных...
USSResearch опубликовал крошечный сюжет о литовском студенте и посетовал на отсутствие источников об этом человеке и о случившимся с ним происшествии. Для начала хотелось бы понимать, откуда взят приведенный фрагмент? Но и представленной информации достаточно для того, чтобы сделать к сюжету историко-правовой комментарий, который позволит лучше понять происходящее.
Дополнительную информацию о деле можно найти здесь.
"Учитывая его возраст, КГБ прекратили его дело".
Орган расследования прекращает дело:
а) при наличии оснований, указанных в ст. 4;
б) при недостаточности улик для предания обвиняемого суду.
В ст. 4 УПК РСФСР ничего не сказано про прекращение уголовного дела в связи с возрастом. Возможно, у КГБ было недостаточно улик, и поэтому прекратили дело? Или мы видим явное нарушение советских законов со стороны КГБ? Можно предположить, что у КГБ были свои инструкции о проведении следствия, но я не могу даже вообразить, что возраст был основанием для прекращения уголовного дела.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤32👍2
Интернет и социальные связи — великая вещь.
Стоило мне написать, что по сюжету почти нет дополнительных источников, как подписчица канала Лаура прислала ссылку на материалы по делу Сигитаса Григайтиса. А там — и его фотография, и снимки плакатов, и надпись на школьной стене. История, которая только что выглядела как «подглядывание в замочную скважину», вдруг обрела плоть и фактуру.
Согласно документам, Сигитас Григайтис был приговорён Судебной коллегией по уголовным делам Верховного суда Литовской ССР к одному году лишения свободы. В 1961 году он был освобождён из Дубравлага (Мордовская АССР).
Фото 1. Сигитас Григайтис в следственном изоляторе Комитета государственной безопасности (КГБ) при Совете Министров Литовской ССР, Вильнюс.
Фото 2. Плакаты из ткани, вывешенные вечером 15 февраля 1958 года на электрических проводах на улицах Капсукаса (ныне — Мариямполе) Сигитасом Григайтисом и его товарищами.
Фото 3. Надпись «Да здравствует День независимости — 16 февраля!» на стене 3-й средней школы г. Капсукас.
Стоило мне написать, что по сюжету почти нет дополнительных источников, как подписчица канала Лаура прислала ссылку на материалы по делу Сигитаса Григайтиса. А там — и его фотография, и снимки плакатов, и надпись на школьной стене. История, которая только что выглядела как «подглядывание в замочную скважину», вдруг обрела плоть и фактуру.
Согласно документам, Сигитас Григайтис был приговорён Судебной коллегией по уголовным делам Верховного суда Литовской ССР к одному году лишения свободы. В 1961 году он был освобождён из Дубравлага (Мордовская АССР).
Фото 1. Сигитас Григайтис в следственном изоляторе Комитета государственной безопасности (КГБ) при Совете Министров Литовской ССР, Вильнюс.
Фото 2. Плакаты из ткани, вывешенные вечером 15 февраля 1958 года на электрических проводах на улицах Капсукаса (ныне — Мариямполе) Сигитасом Григайтисом и его товарищами.
Фото 3. Надпись «Да здравствует День независимости — 16 февраля!» на стене 3-й средней школы г. Капсукас.
❤43👍13🔥3
Екатерина Кулиничева (одна из главных специалистов по истории советской моды и одежды) нашла любопытный документ. Это таблица-анкета — что-то вроде «проверки кругозора» по темам, которые в середине 1930-х считались актуальными и обязательными для современного человека. Среди респондентов — ударница, редактор заводской газеты и другие «передовики». Местами ответы по-настоящему смешные: например, почти у всех Колумб почему-то оказывается англичанином. Публикация — ивановское издание «Рабочий край», 1934 или 1935 год.
Но важнее комизма здесь сам жанр. Это очень наглядный фрагмент культурной революции эпохи индустриализации — той самой попытки «пересобрать» человека под новый социальный порядок. Советская власть не просто требовала дисциплины и выполнения плана; она одновременно вкладывалась в производство новой личности, у которой должны быть не только правильные навыки, но и правильная картина мира.
Не впадая в ностальгическое брюзжание, хочется задать вопрос.
Можно ли представить себе нечто подобное сегодня — в современной России? Не в виде школьной контрольной и не как очередную кампанию «для отчёта», а как ситуацию, где у рабочих действительно системно и публично спрашивают широту кругозора — и это считается не унижением, а социальным ожиданием. Кажется, сам язык времени изменился: тогда «культурность» мыслилась как проект государства и общества, сегодня — скорее как частная территория, дело вкуса и личного капитала, который можно реализовать в разных квизах и интеллектуальных играх.
Но важнее комизма здесь сам жанр. Это очень наглядный фрагмент культурной революции эпохи индустриализации — той самой попытки «пересобрать» человека под новый социальный порядок. Советская власть не просто требовала дисциплины и выполнения плана; она одновременно вкладывалась в производство новой личности, у которой должны быть не только правильные навыки, но и правильная картина мира.
Не впадая в ностальгическое брюзжание, хочется задать вопрос.
Можно ли представить себе нечто подобное сегодня — в современной России? Не в виде школьной контрольной и не как очередную кампанию «для отчёта», а как ситуацию, где у рабочих действительно системно и публично спрашивают широту кругозора — и это считается не унижением, а социальным ожиданием. Кажется, сам язык времени изменился: тогда «культурность» мыслилась как проект государства и общества, сегодня — скорее как частная территория, дело вкуса и личного капитала, который можно реализовать в разных квизах и интеллектуальных играх.
👍52❤23🔥7😁4
Продолжаю рассказывать про дружественные телеграм-каналы — и сегодня более развернутая подборка вокруг советского прошлого. Это разные оптики и жанры, но их объединяет работа с источниками, внимательное отношение к деталям и попытка понять, как советский опыт продолжает жить в настоящем.
«Красно-белый Крым»
Канал сосредоточен на истории Крыма в переломный период 1910–1920-х годов — от позднеимперского времени до Гражданской войны и раннего советского проекта. Здесь много сюжетов про локальные сообщества, этническую и социальную мозаику полуострова, судьбы конкретных людей и институтов. Важная особенность — активное обсуждение в чате и регулярные ссылки на источники, что делает канал не просто «пабликом», а площадкой для коллективного исторического мышления.
«Совершенно раскрыто»
Небольшие по объему, но часто очень емкие истории из архивных документов — в основном московских. Это тот случай, когда один абзац или одна справка позволяют увидеть эпоху: бытовые конфликты, странные доносы, служебные курьезы, неожиданные биографические повороты. Канал хорошо показывает, как из «малых» источников складывается живая история, и почему архив — это не только про «большие решения», но и про повседневность.
«По-советски»
Редкая и ценная оптика — история СССР и постсоветского пространства через право, юридический язык и профессиональные практики. Канал помогает понять, как формировались нормы, институты и способы говорить о государстве, ответственности, собственности и власти. Это не ностальгия и не разоблачение, а попытка разобраться, почему многие правовые и институциональные паттерны продолжают работать и сегодня.
«Дворцы культуры: советское в постсоветском»
Канал про ДК как важнейший социальный и архитектурный феномен СССР — и про их судьбу после распада советской системы. Здесь пересекаются история повседневности, культурной политики и архитектуры, в том числе послевоенной и социалистической Европы. Особенно интересно наблюдать, как одни и те же здания меняют функции, аудитории и символические значения в новых экономических и социальных условиях.
«Музей советского документа»
Про документ как материальный объект и исторический источник одновременно. Удостоверения, справки, формуляры, бланки, печати — вся та «бумажная цивилизация», на которой держался советский порядок. Канал будет особенно близок тем, кто работает с визуальностью источников, историей бюрократии и частными коллекциями, и кому важно видеть прошлое не только в текстах, но и в вещах.
«Красно-белый Крым»
Канал сосредоточен на истории Крыма в переломный период 1910–1920-х годов — от позднеимперского времени до Гражданской войны и раннего советского проекта. Здесь много сюжетов про локальные сообщества, этническую и социальную мозаику полуострова, судьбы конкретных людей и институтов. Важная особенность — активное обсуждение в чате и регулярные ссылки на источники, что делает канал не просто «пабликом», а площадкой для коллективного исторического мышления.
«Совершенно раскрыто»
Небольшие по объему, но часто очень емкие истории из архивных документов — в основном московских. Это тот случай, когда один абзац или одна справка позволяют увидеть эпоху: бытовые конфликты, странные доносы, служебные курьезы, неожиданные биографические повороты. Канал хорошо показывает, как из «малых» источников складывается живая история, и почему архив — это не только про «большие решения», но и про повседневность.
«По-советски»
Редкая и ценная оптика — история СССР и постсоветского пространства через право, юридический язык и профессиональные практики. Канал помогает понять, как формировались нормы, институты и способы говорить о государстве, ответственности, собственности и власти. Это не ностальгия и не разоблачение, а попытка разобраться, почему многие правовые и институциональные паттерны продолжают работать и сегодня.
«Дворцы культуры: советское в постсоветском»
Канал про ДК как важнейший социальный и архитектурный феномен СССР — и про их судьбу после распада советской системы. Здесь пересекаются история повседневности, культурной политики и архитектуры, в том числе послевоенной и социалистической Европы. Особенно интересно наблюдать, как одни и те же здания меняют функции, аудитории и символические значения в новых экономических и социальных условиях.
«Музей советского документа»
Про документ как материальный объект и исторический источник одновременно. Удостоверения, справки, формуляры, бланки, печати — вся та «бумажная цивилизация», на которой держался советский порядок. Канал будет особенно близок тем, кто работает с визуальностью источников, историей бюрократии и частными коллекциями, и кому важно видеть прошлое не только в текстах, но и в вещах.
🔥24❤10👍6
Начал читать Марка Харрисона «Тайный Левиафан» — перевод НЛО вышел на редкость быстро: оригинал на английском появился в 2023-м, а русское издание — уже в 2025-м. Харрисон пытается реконструировать логику советской секретности и показать, как «режим тайны» работал как элемент государственной мощи. Поскольку основные массивы архивов спецслужб по-прежнему закрыты, автор опирается прежде всего на материалы бывших балтийских республик. Такая выборка, конечно, ограниченная и «пограничная» по самой природе региона, но именно поэтому она даёт очень наглядные цифры.
Во внутренней документации КГБ информаторов чаще всего называли не «осведомителями», а негласными помощниками. Внутри этой категории выделялись две ключевые подгруппы: агенты и доверенные лица. Разница принципиальная. Агент оформлялся формально: подписывал обязательство, получал псевдоним. Доверенное лицо ничего не подписывало и проходило в бумагах под настоящими инициалами. На уровне смыслов различие ещё более жёсткое: доверенное лицо предполагало политическую надёжность и добровольность; агентом же мог стать и «надёжный», и скомпрометированный, и тот, кого привлекли под давлением. Отсюда, вероятно, и более пёстрая мотивация агентуры.
Дальше начинается самая интересная часть — масштаб и география сети. В 1961 году КГБ Литовской ССР при штате около 1181 офицера и сотрудника использовал 2904 агента и 2531 доверенное лицо — примерно 1,9 негласного помощника на тысячу жителей. Это заметно больше среднесоюзного уровня: в 1962 году по СССР агентурная сеть составляла около 165 тысяч человек, то есть чуть меньше одного агента на тысячу населения — примерно вдвое меньше, чем в Литве.
Из этих цифр Харрисон делает два вывода, оба важны для общего разговора о «вездесущем КГБ». Во-первых, даже «один–два на тысячу» — это довольно мало: многие могли прожить жизнь, почти не сталкиваясь с агентурой напрямую. Во-вторых, именно потому негласные помощники были дефицитным ресурсом, который нельзя было распределять ровно «по площадям»: его направляли туда, где он давал максимальный эффект.
Внутри самой Литвы тот же принцип работал ещё тоньше: агентуру «наращивали» там, где риск и потенциальный ущерб были выше. В первую очередь — среди групп, которые считались восприимчивыми к «враждебному влиянию» и одновременно производили смыслы: школьная и студенческая молодёжь, а также взрослые из образования, культуры, науки и наукоёмкой промышленности — особенно те, кто обучает других или руководит ими.
Отсюда и впечатляющие перекосы по отдельным учреждениям (Литва, 1963): 14 осведомителей на тысячу среди школьных учителей; 19 — в Академии наук; 58 — в техникумах; 70 — в Консерватории; 85 — в Вильнюсском университете; 112 — в Педагогическом институте; и совсем экстремально — 214 на тысячу в Художественном институте (то есть более каждый пятый). На крупных предприятиях цифры заметно ниже, но тоже выше среднего: на судостроительном заводе «Балтия» в Клайпеде — 17 на тысячу (1970), в Каунасском НИИ радиоизмерительной техники — 27 на тысячу (1968).
Логика здесь почти «управленческая»: больше агентуры там, где есть иностранные контакты, молодёжь, производство знаний и культурного капитала, доступ к технологиям, а значит — потенциальные каналы утечки и пространства альтернативной автономии. И наоборот: меньше всего шансов столкнуться с негласным помощником имели те, кто жил вдали от границ, в сельской местности, работал в сельском хозяйстве или на мелких предприятиях, не учился, не делал карьеру и не попадал в «узлы коммуникаций». То есть сеть была не равномерной, а прицельной.
А финальный эффект усиливается сравнением с США: в 1971 году число негласных помощников КГБ в Советской Литве доходило до 11 675, тогда как у ФБР в 1975-м было около 1500 информаторов на всю страну.
Получается, что маленькая Литва по масштабу агентуры обгоняла США — и именно такие сопоставления Харрисон использует, чтобы показать: советская система была не «всевидящей», а плотной там, где считала это принципиально важным.
Во внутренней документации КГБ информаторов чаще всего называли не «осведомителями», а негласными помощниками. Внутри этой категории выделялись две ключевые подгруппы: агенты и доверенные лица. Разница принципиальная. Агент оформлялся формально: подписывал обязательство, получал псевдоним. Доверенное лицо ничего не подписывало и проходило в бумагах под настоящими инициалами. На уровне смыслов различие ещё более жёсткое: доверенное лицо предполагало политическую надёжность и добровольность; агентом же мог стать и «надёжный», и скомпрометированный, и тот, кого привлекли под давлением. Отсюда, вероятно, и более пёстрая мотивация агентуры.
Дальше начинается самая интересная часть — масштаб и география сети. В 1961 году КГБ Литовской ССР при штате около 1181 офицера и сотрудника использовал 2904 агента и 2531 доверенное лицо — примерно 1,9 негласного помощника на тысячу жителей. Это заметно больше среднесоюзного уровня: в 1962 году по СССР агентурная сеть составляла около 165 тысяч человек, то есть чуть меньше одного агента на тысячу населения — примерно вдвое меньше, чем в Литве.
Из этих цифр Харрисон делает два вывода, оба важны для общего разговора о «вездесущем КГБ». Во-первых, даже «один–два на тысячу» — это довольно мало: многие могли прожить жизнь, почти не сталкиваясь с агентурой напрямую. Во-вторых, именно потому негласные помощники были дефицитным ресурсом, который нельзя было распределять ровно «по площадям»: его направляли туда, где он давал максимальный эффект.
Внутри самой Литвы тот же принцип работал ещё тоньше: агентуру «наращивали» там, где риск и потенциальный ущерб были выше. В первую очередь — среди групп, которые считались восприимчивыми к «враждебному влиянию» и одновременно производили смыслы: школьная и студенческая молодёжь, а также взрослые из образования, культуры, науки и наукоёмкой промышленности — особенно те, кто обучает других или руководит ими.
Отсюда и впечатляющие перекосы по отдельным учреждениям (Литва, 1963): 14 осведомителей на тысячу среди школьных учителей; 19 — в Академии наук; 58 — в техникумах; 70 — в Консерватории; 85 — в Вильнюсском университете; 112 — в Педагогическом институте; и совсем экстремально — 214 на тысячу в Художественном институте (то есть более каждый пятый). На крупных предприятиях цифры заметно ниже, но тоже выше среднего: на судостроительном заводе «Балтия» в Клайпеде — 17 на тысячу (1970), в Каунасском НИИ радиоизмерительной техники — 27 на тысячу (1968).
Логика здесь почти «управленческая»: больше агентуры там, где есть иностранные контакты, молодёжь, производство знаний и культурного капитала, доступ к технологиям, а значит — потенциальные каналы утечки и пространства альтернативной автономии. И наоборот: меньше всего шансов столкнуться с негласным помощником имели те, кто жил вдали от границ, в сельской местности, работал в сельском хозяйстве или на мелких предприятиях, не учился, не делал карьеру и не попадал в «узлы коммуникаций». То есть сеть была не равномерной, а прицельной.
А финальный эффект усиливается сравнением с США: в 1971 году число негласных помощников КГБ в Советской Литве доходило до 11 675, тогда как у ФБР в 1975-м было около 1500 информаторов на всю страну.
Получается, что маленькая Литва по масштабу агентуры обгоняла США — и именно такие сопоставления Харрисон использует, чтобы показать: советская система была не «всевидящей», а плотной там, где считала это принципиально важным.
👍41❤13🤯3