Полицейский расследует смертельное ДТП в Москва-Сити и уже на 30-й странице погибает сам. Попав в подсознание Москвы, где обитают неупокоенные души, Степа узнает, что городу грозит опасность (его, как в 1812-м, решил сжечь глава «Нацнефти»), и именно Степану суждено спасти столицу. Знаток сериалов и сотрудник Роднянского Иван Филиппов написал фэнтези-фикшен, где главный герой — его любовь к своему городу. Куча удачных находок (жуткие нежити — это души заново построенных домов, а мир, куда попал Степа, называется Подмосковием) и зарисовок из прошлого (второстепенные герои гибнут во все времена — от чумного бунта и Смуты до похорон Сталина и путча 1993 года) компенсирует легкую досаду из-за финала (апокалипсисом не проникся, игрушечный он) и, назовем это так, небрежности текста (уже в прологе глаз взрезает фраза «Тоска вновь заполонила ее голову», а от обилия слов «Точнее» становится неуютно). Лично знаком с Иваном, но крутой считаю «Тень» не поэтому: всем бы, кто пишет лучше, такую фантазию, тогда и поговорим.

Полковник слегка успокоился и сидел теперь в кабинете за любимым письменным столом. Очевидно, тела погибших его подчиненных еще или не нашли, или же они слишком сильно обгорели и их не идентифицировали — в любом случае Моргунов еще был дома, а не в сгоревшей Степиной квартире со следователями. Он не замечал Степу, пока тот не уселся в кресло напротив. Для усиления эффекта Степа спустил шарф, закрывавший нижнюю половину его лица:

— Разрешите обратиться?

Моргунов поднял глаза и побелел. Степе всегда казалось, что когда в книгах употребляют такие вот выражения, то это перебор, но вот он мог воочию наблюдать своего драгоценного начальника, у которого лицо действительно сделалось совершенно белым. Расширенными зрачками Моргунов смотрел на покойного подчиненного. Степа улыбнулся, и глаза полковника расширились еще сильнее. Бледность прошла, и его лицо пошло красными пятнами. Степа вдруг понял, что у Моргунова может случиться инсульт и надо торопиться.

— Товарищ полковник, ты зачем меня убил? Со мной же договориться можно было, я ж понятливый…

В голосе Степы звучала даже не злоба, а какая-то искренняя обида. Но тут он вспомнил мертвого Васеньку, и обида исчезла. Ледяным голосом он добавил:

— А Смирнова с Махмудовым зачем убили? Следы заметали, да?

Только договорив, Степа заметил, что даже после смерти к руководителю он обращается на «вы». Чертова привычка. Моргунов на секунду, кажется, пришел в себя. Он забыл про испуг, и его лицо выразило искреннее изумление.

— Смирнова с Махмудовым?

Полковник не знал, что двух полицейских средней прожарки в эти минуты доставали из Степиной квартиры. Их смерть была для него неприятным сюрпризом: ведь если убили их, то, значит, могут убить и его. Но Степа не дал Моргунову собраться с мыслями. Он отбросил кресло и вытащил толстого полковника из-за стола. Степа даже сам не сразу понял, в чем дело — Моргунов весил все сто килограммов, но Степа протащил его, будто котенка, и теперь, не напрягаясь, держал на вытянутой руке, с усилием сжимая пальцы на жирной начальственной шее.

— Зачем? Кто? Кто приказал?

Моргунов захрипел, и Степа понял, что хватку надо ослабить, иначе полковник и ответить толком на его вопрос не сможет. Он разжал пальцы.

— Мертвый…

— Да я, блять, знаю, что я мертвый! Ты мне объясни почему!

Полковник открыл рот, чтобы ответить, но ему помешал выстрел.

Во время рабочих совещаний Степа часто задавался вопросом, если ли у его начальника хотя бы какой-то мозг, но он и представить себе не мог, каким образом он узнает ответ. Голова полковника Моргунова разлетелась на куски, и кровь и мозговая ткань забрызгали Степино лицо. Степа рухнул на пол, и очень вовремя — кто-то всадил ровно четыре пули в стену, перед которой он только что стоял. Степа отполз со света в тень, собрался встать и… растворился в темноте.

Растворился в буквальном смысле слова. Стал тенью, разлитой по полу и стенам комнаты. Он больше не ощущал себя человеком, стоящим в одном определенном месте — он был везде. Степа перестал удивляться происходящей с ним чертовщине, да и сейчас у него было дела поважнее. Он глянул на окно: в оконном проеме стоял человек и перезаряжал пистолет.

Степа прищурился, пытаюсь разглядеть лицо стрелка. В тусклом свете уличных ламп обычный человек вряд ли бы смог что-нибудь увидеть, а Степа был человеком необычным. Он явно видел, что стрелял в него не человек. Скажем так — это было человекоподобное существо. Оно было как будто вылеплено из черной смолы, такая античная статуя идеальных пропорций. Белые-белые глаза пристально смотрели комнату, ища Степу. Рта у существа не было. Там, где ему полагалось быть, зияла дыра, прикрытая полосками черной плоти как решеткой. Подробно осматривая комнату, существо иногда громко фыркало и потряхивало головой, как будто отгоняло от себя невидимых мух.

Степа рванулся вперед. Он появился на свету прямо перед существом и крепко схватил его за руки. Существо неожиданно сильно ударило его головой. Степа отлетел назад, в попытке удержать равновесие схватился за портьеру и опять дернулся вперед, стараясь поймать существо, но оно прытко выпрыгнуло в окно.

В феврале жил недалеко от «зиккурата» на Садовом, который в романе Ивана Филиппова становится местом финальной схватки добра со злом; где же еще селить главного злодея, как не здесь, не в Кремле ведь.

Ad Marginem выпускает новый роман Флориана Иллиеса, и он так же крут, как «Лето целого века», судя по отрывкам.

* * *

Когда Гала сказала Дали, что после операции никогда не сможет иметь детей, он испытал огромное облегчение. Он хочет оставаться ее единственным питомцем.

* * *

Сталин ощущает самоубийство жены как унижение, и оно разрушает в нем последние остатки доверия к людям.

* * *

Франко, Селин, Беньямин — 6 мая 1933 года здесь, на тридцать восьмой широте, на несколько минут пересекаются линии жизни трех человек, которых достаточно для рассказа обо всех катастрофах тридцатых годов.

* * *

А что поделывает в эти бурные, жаркие месяцы лета 1932 года Гессе? Он надевает льняные штаны и легкую рубашку, теперь он похож на одного из эфирных обитателей Монте-Верита за соседним озером, он пропалывает сорняки, долго, часами.

* * *

Миллер начинает писать новую книгу — яркую, молодую, романтичную. Он заправляет в машинку первый лист бумаги, затягивается сигаретой и печатает: «Тропик Рака. Автор Генри Миллер».

При всей незамысловатости драматургии «Старых песен о главном», в середине 1990-х годов она выглядела прорывной, а впоследствии стала повсеместно тиражироваться и легла в основу канона новогоднего телешоу начала 2000-х годов.

http://artculturestudies.sias.ru/upload/iblock/a79/hk_2020_2_264_287_jurkova.pdf

В выборе композиций для третьего выпуска «Старых песен о главном» заявляла о себе не столько воссоздаваемая эпоха 1970-х годов, сколько воссоздающая эпоха 1990-х с ее культом приватного мира, западного образа жизни и максимальным абстрагированием от проблем окружающей действительности.

https://magazines.gorky.media/wp-content/uploads/2021/08/Starye-pesni-o-glavnom.pdf

Многие говорят, что «Старые песни о главном» работали на создание мифа о счастливом советском прошлом без бед и репрессий. Для них это где-то рядом с мемом о вкуснейшем пломбире. А я вот благодарен Эрнсту и Парфенову за то, что они открыли эти песни моему поколению и что они сделали это именно так. Я маленького Коляна, напевая ему «На тебе сошелся клином белый свет», на руках укачивал: идеальная колыбельная, попробуйте. Не знал бы ее наизусть в свои 26 лет, если бы не услышал в 12 в исполнении Аллегровой.

Кажется, никто до сих пор не пытался проанализировать «Старые песни о главном» именно как музыкальный феномен, и я рад, что такие тексты начали появляться.

Старший научный сотрудник Государственного института искусствознания (ГИИ) Дарья Журкова писала статьи для сборников «Новая критика». Я цитировал тут обе — и про русские клипы 1990-х, и про «Ленинград» с Little Big. Про «культурный ресайклинг» и эволюцию «Старых песен о главном» от «умилительной ностальгии» к «тотальной иронии» у Журковой тоже получилось красиво и внятно.

Не могу сказать, что со всеми оценками согласен, но читал и кайфовал. Когда выйдет уже анонсированная монография Дарьи о русской поп-музыке, куплю эту книгу обязательно.

Какое значение имеет смерть в мертвом мире — один из самых непроясненных вопросов в «Грузе 200», но неслучайно здесь мертвые тела остаются лежать — в кровати, на полу сарая, в квартире. Их просто некуда убирать, кладбище уже здесь.

https://www.kommersant.ru/doc/5281689

Вот дом,
Который разрушил Джек.

А это те из жильцов, что остались,
Которые в темном подвале спасались
В доме,
Который разрушил Джек.

А это веселая птица-синица,
Которая больше не веселится.
В доме,
Который разрушил Джек.

Вот кот,
Который пугается взрывов и плачет,
И не понимает, что все это значит,
В доме,
Который разрушил Джек.

Вот пес без хвоста,
Без глаз, головы, живота и хребта.
Возможно, в раю он увидит Христа
В доме,
Который разрушил Джек.

А это корова безрогая,
Мычит и мычит, горемыка убогая.
И каплями кровь с молоком на дорогу
К дому,
Который разрушил Джек.

А это старушка, седая и строгая,
Старушка не видит корову безрогую,
Не видит убитого пса без хвоста,
Не видит орущего дико кота,
Не видит умолкшую птицу синицу,
Не видит того, что в подвале творится
В доме,
Который разрушил Джек.

Она как-то криво припала к крыльцу.
И муха ползет у нее по лицу.

Мария Ремизова

От фотографий из Бучи болит сердце. Горите в аду, убийцы.

В Сокур из Новосибирска на электричке можно доехать по двум веткам — по Транссибу и через Инскую и Жеребцово. Можно сесть на Гагаринской в 14:16, выйти в Сокуре в 15:00, съесть пирожков из магазина «Булошная» и уехать в 15:50 по жеребцовской ветке. Если сделать наоборот, приехать в Сокур через Инскую в 15:11 и уехать в 16:16 на электричке из Болотной, сможете уделить Сокуру на 15 минут больше — зайти, например, не только в «Булошную».

Повода для кайфа тут два. Во-первых, ехать на электричке и меланхолично глядеть в окно на деревья, деревни и дачи. У нас была дача на Учебном, не раз про нее писал, и у меня к жеребцовской ветке особое отношение. Но я в принципе люблю виды из окон поезда.

Во-вторых, классно просто съездить на часок-другой в другой населенный пункт. Например, мы с друзьями 9 мая 2008 года очень весело съездили в Мочище. Какое-никакое путешествие.

Меня западные журналисты потом спрашивали: «Это акционизм?». Это не акционизм. Это ебаное выживание.

https://holod.media/2022/04/02/interview-kostyuchenko/

Лена великая.

На «Холоде» прям серия крутых интервью, вот Роднянский, как всегда, отличный и мудрый. Про Абрамовича очень интересно и про друзей с коллегами.

— Что будет с «Кинотавром»? Вы готовы его продать?

— Я не планирую им заниматься. На рынок торговли я не выхожу. Гипотетически я мог бы кому-то достойному его передать, но посмотрим. На эту тему я не говорю ни с кем.

— Некоторое время назад появилась информация о том, что фестиваль мог бы возглавить Федор Бондарчук, с которым вы много работали над разными проектами. Вы не обсуждали с ним это?

— Я никогда с ним такого не обсуждал. С момента, как я здесь оказался, он мне не звонил. Ну и я решил его не беспокоить, тоже не звоню.

— То есть у вас нет дружеских отношений?

— Каждый раз, когда мы разговариваем, мы чувствуем дружеское притяжение, я, во всяком случае, точно. И я думаю, что любому человеку непросто в нынешних обстоятельствах, а ему и подавно. Повторюсь, я никого не сужу. Пусть судят люди далекие и незнакомые. Я не сужу и на эту тему с ним не говорил.

Роман Владимира Паперного «Архив Шульца» осенью был в финале «Большой книги», я тогда его и скачал. Паперный написал книгу о своей семье, детстве и юности, любовях и любовницах, жизни в СССР и эмиграции в США, только это не совсем автобиография. Например, Александр Шульц архитектор, а автор культового исследования советской архитектуры «Культура Два» сам «никогда не спроектировал ни одного здания, за исключением сарая на даче». Писать фикшен было просто интереснее («Мемуары — сырой материал. Роман — попытка построить что-то из этого материала») да и безопаснее: всегда можно спрятаться за героя, «это не я, это всё Шульц». Не читал «Культуру Два» и интереса к Паперному никогда не испытывал, поэтому вряд ли бы открыл и прочел его мемуары. А вот следить за жизнью Шульца, видеть СССР и США его глазами мне понравилось. Прежде всего потому, что у Владимира Зиновьевича хороший слог и неплохое чувство юмора: «Несколько смущало отсутствие компаса <…> Надежда была только на врожденную тягу советского человека на запад».

Их ввели в зал ожидания компании “Пан Американ”, и они сразу попали в другую страну. Вокруг говорили по-английски, и это было неприятно. Не всегда понятная итальянская речь стала уже привычной. На нее не обращаешь внимания и не стараешься понимать. А тут язык, который ты, прочитав на нем десятки книг, вроде обязан понимать, а все равно не понимаешь! Если очень напрягаешься, что-то улавливаешь, но мало. Это тебе не передача “Би-би-си”, а какие-то горные ручьи с перекатывающимися камнями. Шуша впал в тоску — вот среди этих ручьев и камней придется провести остаток жизни?

Войдя в “Боинг-747”, они ахнули: десять кресел в одном ряду, три – проход – четыре – проход – три. Шире, чем их квартира на Вестричио Спуринна. Интересно, кто-нибудь догадался ночевать в пустых самолетах? Запирают ли их на ночь? По радио объяснили, как себя вести в случае катастрофы и в каких салонах можно курить. Желающим смотреть кино со звуком предлагали наушники за три доллара. Шуша с детьми стали требовать от Аллы девять долларов, объясняя, что из всех искусств для них важнейшим является кино, но она заявила, что это разврат и никаких наушников они не получат.

Полет продолжался девять часов. Вылетали в час, прилететь должны были в три, куда пропадут шесть часов, непонятно. Несмотря на усталость, спать не хотелось. Обожженная спина не болела, наверное, помогала “медичина пер лустионе”, а на душ, к счастью, времени не хватило. Стюардесса в голубой форме и с какой-то турецкой феской на голове спросила Шушу, не желает ли он немного виски. Он подумал и согласился. Тогда она добавила, что это стоит два доллара. Тогда он подумал и отказался.

— Может, стоит выпить пива, чтобы заснуть? — сказала Алла.

Шуша позвал стюардессу обратно и спросил, есть ли пиво. Она очень отчетливо, с преувеличенной артикуляций сказала, что это стоит один доллар.

— О’кей! — ответил Шуша на безукоризненном английском языке.

Стюардесса принесла пиво, и Шуша спросил, сразу ли заплатить. Она подумала и сказала, что лучше сразу, — она явно не верила в их кредитоспособность, но держала себя в руках. Когда Алла достала из сумки смятый доллар, стюардесса не смогла скрыть радостного изумления.

Время от времени по радио звучал голос командира корабля. Он сообщал важные сведения о полете: скорость, высоту, над какими городами пролетаем и массу других технических подробностей. Это было приятно, они ехали не как скот, который загрузили в телячий вагон, и даже не как большевики в пломбированном вагоне, а как американцы, которые хотят знать, какой именно маневр выполняет в данный момент нанятый ими специалист.

В аэропорту имени Джона Кеннеди их встретила громадная надпись на всех языках, включая русский: “Добро пожаловать!”. Старушка из НАЯНы (New York Association for New Americans), одетая в джинсы, майку с надписью NYANA и кеды, подвела их к одному из иммиграционных постов. Молодой офицер медленно и основательно проверил каждую бумажку и минут через десять поставил на их советско-израильской визе штамп. Они перестали быть rifugiati и стали refugees с правом на работу.

<..> Самолет в Лос-Анджелес должен был прилететь из Лас-Вегаса. По радио объявили, что он опаздывает, поэтому вылет задерживается на три часа. В центре круглого зала стояли огромные полукруглые красные диваны. На одном из них расположилась вся семья. Ника и Мика сразу заснули. Шуша и Алла, опасаясь за сохранность вещей, мужественно боролся со сном. Следующую часть путешествия Шуша помнит плохо. Что это было за самолет? Кажется, тоже “Боинг”, еще шире предыдущего. Сколько продолжался полет? Вроде бы шесть часов. Самолет взлетел в девять вечера по нью-йоркскому времени, то есть в три по римскому, в пять утра по московскому и в шесть вечера по калифорнийскому.

“Начинаешь физически ощущать размер земного шара”, — подумал Шуша, засыпая.

В рубрике «Пересмотрел» — «Турецкий гамбит» Джаника Файзиева, который казался в 2005 году классным, а нынче воспринимается иначе. Не из-за войны, хотя и это, конечно, тоже: искусственность сцены расстрела турками русских компьютерных солдатиков, всегда бросавшаяся в глаза, сейчас особенно раздражает. Но главное — не могу видеть Бероева, Певцова, Башарова и не думать, что с ними стало. Я всегда старался отделять — есть «Утомленные солнцем», а есть «Бесогон», ну и ладно, — но больше, похоже, не могу. Несомненный плюс фильма — то, что в экранизации не тот же антагонист, что в романе: сценарист Борис Акунин сам решил изменить финал своей книги (вышло в самом деле эффектнее), очень крутой ход. А с режиссером Файзиевым я 10 лет назад общался для Тайги.инфо накануне выхода фильма «Август. Восьмого». Крайне доброжелательное в целом получилось интервью, сказались мое миролюбие и любовь к «Старым песням о главном — 2». Знай мы тогда, что он опустится до «Вратаря галактики», разговор, сильно подозреваю, таким бы не был.

Наверняка все слышали, что Колин Ферт говорит в «Кингсмене» голосом Виктора Вержбицкого, а я вот узнал сейчас и охренел.

Сегодня в «Победе» группа «Ундервуд» поет для богатых, завтра Владимир Ткаченко читает в НГТУ Тотальный диктант, поэтому я решил «оцифровать» для этого канала свое интервью с ним и Максимом Кучеренко для «Студенческого города». Поговорили мы осенью 2004 года (в январе 2007 года я встречу Ткаченко на «Белорусской», он меня вспомнит и познакомит с Нестеровым, mnogohodovochka), а эта фотография (в правом нижнем углу — моя голова) сделана весной 2004-го и к интервью отношения не имеет, но тоже заслуживает попадания в интернеты.

Впечатлила короткометражка «Фонограф» (не знал о ней, после «Ученика» посмотрел): по сути это «экранизация» единственной записи, где есть голос Чайковского, в благотворительных целях при этом снятая. По-моему, очень крутой, прости господи, кейс.

Максим Кучеренко: Я впервые увидел Ника Кейва на постере в такой типичной южной лачуге, где жили четверо студентов. Была такая знаменитая квартира Пищика: заходишь туда, дверь деревянную открываешь, и ты уже в жилом помещении.

Владимир Ткаченко: Как в Воронцовский дворец прийти! (Смеются) Дом Пашкова, квартира Пищика. Это наш ялтинский друг, он сейчас в Нью-Йорке живет.

Максим Кучеренко: Но надо сказать, что этот наш замес, связанный с подобными интересами в людях, связанных с медициной, он какой-то единственный. Ни в Симферополе, не в Херсоне я такого не видел.

https://telegra.ph/Undervudy-protiv-yadohimikatov-04-08

«Все хорошие книжки о любви похожи на пауков. Паука как увидишь раз, так потом весь день кажется, что по тебе кто-то легкий бегает».

Первое издание «Азбуки любви» вышло 13 лет назад: балетный критик «Афиши» Юлия Яковлева еще не написала «Ленинградские сказки», «Каннибалов» и «Мужчину апреля», я знал ее по журналу и не думал, что она станет моей любимой писательницей.

Штука в том, что такие книги, как «Азбука», обычно пишут уже ставшие популярными прозаики. Эти произведения выглядят симпатичными, но необязательными опытами уже признанного мастера в других жанрах: глядите, чего еще могу. Яркий пример — Акунин, шагнувший (увы) за рамки фандоринского цикла и детективов вообще.

Яковлева пересказывает для читателей знаменитые книги о любви: «Бесприданница», «Кармен», «Анна Каренина», «Евгений Онегин». Эссе про то, почему Шекспир и Гоголь писали о любви именно так, заставляют вспомнить Вайля и Гениса с «Родной речью», но чаще напоминают просто талантливые фельетоны.

Что хорошо, но мы-то знаем, что можно и лучше.

Даже у взрослого человека, с которым все уже случалось не раз, остаются вопросы. Ты сходил на свидание, тебе обещали позвонить, прошло два с половиной дня, а телефон молчит, — что это значит? А на третий день сообщают: «Прости, куча дел» — правда куча?

Или? А если?..

Даже для тех, кто в этом никогда не признаются, мир в такое время полон скрытых тревог и явных мучений. Можно прекрасно разбираться в таких вещах, как устройство адронного коллайдера, образование биржевых индексов или динамика… Да например, просто знать, как работает радио!

Но что имеет в виду другой человек, все равно загадка. Особенно в таких тонких случаях, когда говорят одно, делают другое, но при этом вовсе не хотят всего лишь обмануть. А чего на самом деле хотят?..

Человечество издавна бьется над тем, чтобы облегчить участь тому, кто влюблен. Или хоть бы в этом заинтересован.

Римский поэт Публий Овидий Назон, в частности, родился за сорок три года до нашей эры, а чуть позже написал практическое руководство «Наука любви». С ним стоит ознакомиться. Несмотря на стих без рифм, читается оно с нарастающим удивлением. Мужчинам Овидий среди прочего советует тщательно мыть подмышки, чистить ногти, но волосы не завивать — надо выглядеть опрятным, но не модником; модников женщины побаиваются. Брить волосы на ногах тем более нельзя. Не то женщина сделает вывод, что кавалер влюблен не в нее, а в самого себя.

Немного дико слышать это именно от древнего римлянина. Представляешь себе Юлия Цезаря. Как он, зажав раскрытую книжку в одной руке, другой задирает тогу, смотрит на волосатые конечности, которыми попирал пол-Европы.

«Нет, нельзя», — вздыхает он, желая понравиться Клеопатре, и шевелит от огорчения пальцами ног.

Человечество за свою историю накопило целую библиотеку подобных книг. Все они, в сущности, похожи. И отличаются только веселыми глупостями, в которые превращаются некоторые мудрые советы, когда устаревают.

Индийские знатоки рекомендовали влюбленным, добиваясь взаимности, танцевать с колокольчиками на ногах. Тогда как европейские светила — пить уксус: считалось, это придает лицу интересную бледность. А кроме того, вскоре человек забывал любовные неприятности и бросал все силы на то, чтобы вылечить ожог пищевода и желудка, вызванный уксусом.

У славян требовалось в полночь закопать лягушку в муравейнике, чтобы… Впрочем, достаточно. Такие книги единодушны: если человек влюблен, то он готов действительно на все. Хоть рыться в муравейнике, хоть пить уксус, хоть танцевать с колокольчиками на ногах. Прочие симптомы были также очевидны всем. Тусклый или — наоборот — лихорадочно блестящий взгляд. Отсутствие аппетита. Потеря веса. Внезапные учащения пульса. Резкие перепады настроения. Подавленная умственная активность. Плохой сон. Который сопровождается сочинением стихов и просто глупых писем. Но самые искусные медики древнего мира — египтяне — от дискуссии воздержались. Жаль. Археологи находят мумии, которым при жизни были сделаны протез ступни, зубной мост и даже трепанация черепа, причем отнюдь не она стала причиной смерти.

Вместо любовного трактата египтяне выпустили «Книгу мертвых». Такие уж они были люди: считали, что самое интересное в жизни начинается после смерти. «Книга мертвых», как и следовало ожидать, прочного международного успеха не имела.

В 1782 году французский артиллерийский офицер Шодерло де Лакло взял отпуск со службы. И навел в вопросе чисто военный порядок. Шодерло де Лакло написал «Опасные связи». Принцип несчастной любви был сформулирован, обоснован и доказан.

Он гласил: всякий человек неуправляем — от внезапного прыщика на носу до случайной измены (со словами «прости, не знаю, как такое вышло, но я тебя больше не люблю»). Это и делает любовь такой несчастной, а проблему — чисто инженерной: чтобы получить счастливую любовь, надо просто к несчастной приделать руль. Руль позволит надежно управлять своим и чужим сердцем, а главное — головой.

Как всякий артиллерист, Шодерло де Лакло умел добиваться поставленной цели. А потому инструкция по сборке и эксплуатации прилагалась. Толщиной примерно в два пальца при шрифте средней величины.

В моем топе самых любимых русских альбомов, о котором я писал, но официально пока не составлял, «Целлулоид» точно будет в первой тройке. Ценители Tequilajazzz скажут, что он «самый попсовый» за счет «Темы прошлого лета» и «Зимнего солнца», но мне он кажется гениальным, близким к совершенству. Все 13 треков звучат фантастически по сей день — «состарились не хуже Брэда Питта». Ломкую гитару, нервозный бас, раскатистые барабаны легко опознать на первой же минуте, при этом сквозь гул, гам и тарарам у Tequilajazzz всегда пульсируют красивые и запоминающиеся мелодии. Не рок-песни, а набор рок-опер: «Кроме звезд», «Небо с молоком», «Авиация и артиллерия», «Наливайя», «Ветры лестниц», «Легенда» — каждой хочется подпевать. «Мы делали то, чего никогда раньше не пробовали, и делали это весело, радостно, воодушевленно, без тягостного ощущения большого труда», — говорил Евгений Федоров в интервью. По его словам, музыканты хотели «сделать пластинку одной группы так, как будто ее играют разные». Все 13 групп — великолепные.

Нашел на Яндекс.Музыке альбомы фортепианных каверов БГ и Летова (два), узнал о существовании популярного в интернетах пианиста Евгения Алексеева (в ноябре приезжал, оказывается, в Новосибирск, а сейчас, судя по соцсетям, живет в Штутгарте) и в который раз вспомнил, за что я люблю каверы, особенно такие: приятно слышать, когда великие песни остаются великими при любом исполнении.