Пропустил в декабре дату — 10 лет со дня смерти Михаила Зуева, о которой сам писал новость на Тайгу.инфо. Концерт группы «Иван-Кайф» в «Кобре» осенью 2000 года стал первым в моей жизни рок-концертом, а «Танцы с волками» входят в топ-10 любимых русских альбомов. Считаю его самым иванкайфовским и очень недооцененным. В 1999 году, когда он вышел, все уже заслушивались «Земфирой», у сибирского рока не было шансов. Таких хитов, как «Катится любовь» или «Акутагава-сан» со второго альбома «Белокровие», на третьем не было, разве что «Танцы с волками» и «Ангел II» (ее еще перепела Алена Апина), запомнившиеся в том числе клипами. Но цепляли и не отпускали все 12 треков — от антивоенных «Унесенных ветром» до депрессивного «Мне осталось». Если раньше «Иван-Кайф» сравнивали с «Несчастным случаем» или «Агатой Кристи», этот альбом определил и зафиксировал фирменное звучание группы, ни с чьим не спутаешь. В 2015 году друзья Зуева воссоздали «Иван-Кайф». Был на одном концерте — как будто сходил в караоке, всё то же, да не то.

В рубрике «Пересмотрел» — серебренниковский «Ученик» про религиозного фанатика и учительницу-атеистку. Решил пересмотреть, прочитав текст о фильме на «Сигме»: автор трактует кино чуть иначе, чем кажется с первого просмотра; интерпретация интересная и заслуживает внимания.

В этой статье главным героем Кирилла Серебренникова (и тот сам с этим соглашается в интервью) предстает не Веня Южин (в 2017 году выпивал с Петром Скворцовым в святом Канске, но он точно этого не вспомнит) и не Елена Львовна (Виктория Исакова в своей, пожалуй, лучшей роли), а несчастный хромой Гриша — это он «ученик» и «мученик» (спектакль в Гоголь-центре с Никитой Кукушкиным в роли Вени, где Гришу тоже играет Александр Горчилин, называется «(М)ученик»). В таком ракурсе влюбленность героя считывается (зрителем, но не Южиным) по-другому.

В целом «Ученик» все так же хорош и актуален. Шесть лет спустя интересно отмечать, что Светлану Брагарник я потом увидел в «Красном кресте», а Антона Васильева с Александрой Ревенко — в «Звоните ДиКаприо!».

Глупый и мягкий кролик привык думать,
Будто мир — это и есть опилки под лапами,
Лампа в небе,
Жухлый капустный лист,
И, конечно, дети,
Которые отравляют кролику жизнь,
Но умеренно и в обмен на морковку.
А потом узнал, что еще бывает огонь.
Еще бывает огонь.

Иван Давыдов

Еще одно стихотворение про трагедию в «Зимней вишне»: тогда казалось, что страшнее кошмара быть не может.

В рубрике «Пересмотрел» — балабановский «Груз 200», про актуальность которого в «Холоде» написала Мария Кувшинова. Помню, в 2007 году я из кинозала выползал и до сих пор считаю «Груз 200» одним из главнейших русских фильмов. Балабанов нам не оставляет катарсиса и даже надежды на него, но это кино все равно должен хотя бы раз посмотреть каждый. «Мухи у нас», «Жених приехал», «Чем раньше Господь забирает нас к себе, тем меньше у нас возможности согрешить», «У меня папа секретарь райкома партии» — сценарий великий, чего говорить. Знал и помнил, что режиссер предлагал роль профессора Маковецкому (он в итоге его озвучил), но не знал или забыл, что капитана Журова он сперва предложил Миронову — понятно, почему тот отказался, но это была бы, конечно, бомба. «В краю магнолий» и «Плот» до сих пор ассоциируются прежде всего с «Грузом 200». А еще вспомнил, что «Афиша» по случаю премьеры делала круглый стол (журнал у меня хранится, но и на сайте есть), и представить его участников за одним столом сейчас — уже невозможно.

Полицейский расследует смертельное ДТП в Москва-Сити и уже на 30-й странице погибает сам. Попав в подсознание Москвы, где обитают неупокоенные души, Степа узнает, что городу грозит опасность (его, как в 1812-м, решил сжечь глава «Нацнефти»), и именно Степану суждено спасти столицу. Знаток сериалов и сотрудник Роднянского Иван Филиппов написал фэнтези-фикшен, где главный герой — его любовь к своему городу. Куча удачных находок (жуткие нежити — это души заново построенных домов, а мир, куда попал Степа, называется Подмосковием) и зарисовок из прошлого (второстепенные герои гибнут во все времена — от чумного бунта и Смуты до похорон Сталина и путча 1993 года) компенсирует легкую досаду из-за финала (апокалипсисом не проникся, игрушечный он) и, назовем это так, небрежности текста (уже в прологе глаз взрезает фраза «Тоска вновь заполонила ее голову», а от обилия слов «Точнее» становится неуютно). Лично знаком с Иваном, но крутой считаю «Тень» не поэтому: всем бы, кто пишет лучше, такую фантазию, тогда и поговорим.

Полковник слегка успокоился и сидел теперь в кабинете за любимым письменным столом. Очевидно, тела погибших его подчиненных еще или не нашли, или же они слишком сильно обгорели и их не идентифицировали — в любом случае Моргунов еще был дома, а не в сгоревшей Степиной квартире со следователями. Он не замечал Степу, пока тот не уселся в кресло напротив. Для усиления эффекта Степа спустил шарф, закрывавший нижнюю половину его лица:

— Разрешите обратиться?

Моргунов поднял глаза и побелел. Степе всегда казалось, что когда в книгах употребляют такие вот выражения, то это перебор, но вот он мог воочию наблюдать своего драгоценного начальника, у которого лицо действительно сделалось совершенно белым. Расширенными зрачками Моргунов смотрел на покойного подчиненного. Степа улыбнулся, и глаза полковника расширились еще сильнее. Бледность прошла, и его лицо пошло красными пятнами. Степа вдруг понял, что у Моргунова может случиться инсульт и надо торопиться.

— Товарищ полковник, ты зачем меня убил? Со мной же договориться можно было, я ж понятливый…

В голосе Степы звучала даже не злоба, а какая-то искренняя обида. Но тут он вспомнил мертвого Васеньку, и обида исчезла. Ледяным голосом он добавил:

— А Смирнова с Махмудовым зачем убили? Следы заметали, да?

Только договорив, Степа заметил, что даже после смерти к руководителю он обращается на «вы». Чертова привычка. Моргунов на секунду, кажется, пришел в себя. Он забыл про испуг, и его лицо выразило искреннее изумление.

— Смирнова с Махмудовым?

Полковник не знал, что двух полицейских средней прожарки в эти минуты доставали из Степиной квартиры. Их смерть была для него неприятным сюрпризом: ведь если убили их, то, значит, могут убить и его. Но Степа не дал Моргунову собраться с мыслями. Он отбросил кресло и вытащил толстого полковника из-за стола. Степа даже сам не сразу понял, в чем дело — Моргунов весил все сто килограммов, но Степа протащил его, будто котенка, и теперь, не напрягаясь, держал на вытянутой руке, с усилием сжимая пальцы на жирной начальственной шее.

— Зачем? Кто? Кто приказал?

Моргунов захрипел, и Степа понял, что хватку надо ослабить, иначе полковник и ответить толком на его вопрос не сможет. Он разжал пальцы.

— Мертвый…

— Да я, блять, знаю, что я мертвый! Ты мне объясни почему!

Полковник открыл рот, чтобы ответить, но ему помешал выстрел.

Во время рабочих совещаний Степа часто задавался вопросом, если ли у его начальника хотя бы какой-то мозг, но он и представить себе не мог, каким образом он узнает ответ. Голова полковника Моргунова разлетелась на куски, и кровь и мозговая ткань забрызгали Степино лицо. Степа рухнул на пол, и очень вовремя — кто-то всадил ровно четыре пули в стену, перед которой он только что стоял. Степа отполз со света в тень, собрался встать и… растворился в темноте.

Растворился в буквальном смысле слова. Стал тенью, разлитой по полу и стенам комнаты. Он больше не ощущал себя человеком, стоящим в одном определенном месте — он был везде. Степа перестал удивляться происходящей с ним чертовщине, да и сейчас у него было дела поважнее. Он глянул на окно: в оконном проеме стоял человек и перезаряжал пистолет.

Степа прищурился, пытаюсь разглядеть лицо стрелка. В тусклом свете уличных ламп обычный человек вряд ли бы смог что-нибудь увидеть, а Степа был человеком необычным. Он явно видел, что стрелял в него не человек. Скажем так — это было человекоподобное существо. Оно было как будто вылеплено из черной смолы, такая античная статуя идеальных пропорций. Белые-белые глаза пристально смотрели комнату, ища Степу. Рта у существа не было. Там, где ему полагалось быть, зияла дыра, прикрытая полосками черной плоти как решеткой. Подробно осматривая комнату, существо иногда громко фыркало и потряхивало головой, как будто отгоняло от себя невидимых мух.

Степа рванулся вперед. Он появился на свету прямо перед существом и крепко схватил его за руки. Существо неожиданно сильно ударило его головой. Степа отлетел назад, в попытке удержать равновесие схватился за портьеру и опять дернулся вперед, стараясь поймать существо, но оно прытко выпрыгнуло в окно.

В феврале жил недалеко от «зиккурата» на Садовом, который в романе Ивана Филиппова становится местом финальной схватки добра со злом; где же еще селить главного злодея, как не здесь, не в Кремле ведь.

Ad Marginem выпускает новый роман Флориана Иллиеса, и он так же крут, как «Лето целого века», судя по отрывкам.

* * *

Когда Гала сказала Дали, что после операции никогда не сможет иметь детей, он испытал огромное облегчение. Он хочет оставаться ее единственным питомцем.

* * *

Сталин ощущает самоубийство жены как унижение, и оно разрушает в нем последние остатки доверия к людям.

* * *

Франко, Селин, Беньямин — 6 мая 1933 года здесь, на тридцать восьмой широте, на несколько минут пересекаются линии жизни трех человек, которых достаточно для рассказа обо всех катастрофах тридцатых годов.

* * *

А что поделывает в эти бурные, жаркие месяцы лета 1932 года Гессе? Он надевает льняные штаны и легкую рубашку, теперь он похож на одного из эфирных обитателей Монте-Верита за соседним озером, он пропалывает сорняки, долго, часами.

* * *

Миллер начинает писать новую книгу — яркую, молодую, романтичную. Он заправляет в машинку первый лист бумаги, затягивается сигаретой и печатает: «Тропик Рака. Автор Генри Миллер».

При всей незамысловатости драматургии «Старых песен о главном», в середине 1990-х годов она выглядела прорывной, а впоследствии стала повсеместно тиражироваться и легла в основу канона новогоднего телешоу начала 2000-х годов.

http://artculturestudies.sias.ru/upload/iblock/a79/hk_2020_2_264_287_jurkova.pdf

В выборе композиций для третьего выпуска «Старых песен о главном» заявляла о себе не столько воссоздаваемая эпоха 1970-х годов, сколько воссоздающая эпоха 1990-х с ее культом приватного мира, западного образа жизни и максимальным абстрагированием от проблем окружающей действительности.

https://magazines.gorky.media/wp-content/uploads/2021/08/Starye-pesni-o-glavnom.pdf

Многие говорят, что «Старые песни о главном» работали на создание мифа о счастливом советском прошлом без бед и репрессий. Для них это где-то рядом с мемом о вкуснейшем пломбире. А я вот благодарен Эрнсту и Парфенову за то, что они открыли эти песни моему поколению и что они сделали это именно так. Я маленького Коляна, напевая ему «На тебе сошелся клином белый свет», на руках укачивал: идеальная колыбельная, попробуйте. Не знал бы ее наизусть в свои 26 лет, если бы не услышал в 12 в исполнении Аллегровой.

Кажется, никто до сих пор не пытался проанализировать «Старые песни о главном» именно как музыкальный феномен, и я рад, что такие тексты начали появляться.

Старший научный сотрудник Государственного института искусствознания (ГИИ) Дарья Журкова писала статьи для сборников «Новая критика». Я цитировал тут обе — и про русские клипы 1990-х, и про «Ленинград» с Little Big. Про «культурный ресайклинг» и эволюцию «Старых песен о главном» от «умилительной ностальгии» к «тотальной иронии» у Журковой тоже получилось красиво и внятно.

Не могу сказать, что со всеми оценками согласен, но читал и кайфовал. Когда выйдет уже анонсированная монография Дарьи о русской поп-музыке, куплю эту книгу обязательно.

Какое значение имеет смерть в мертвом мире — один из самых непроясненных вопросов в «Грузе 200», но неслучайно здесь мертвые тела остаются лежать — в кровати, на полу сарая, в квартире. Их просто некуда убирать, кладбище уже здесь.

https://www.kommersant.ru/doc/5281689

Вот дом,
Который разрушил Джек.

А это те из жильцов, что остались,
Которые в темном подвале спасались
В доме,
Который разрушил Джек.

А это веселая птица-синица,
Которая больше не веселится.
В доме,
Который разрушил Джек.

Вот кот,
Который пугается взрывов и плачет,
И не понимает, что все это значит,
В доме,
Который разрушил Джек.

Вот пес без хвоста,
Без глаз, головы, живота и хребта.
Возможно, в раю он увидит Христа
В доме,
Который разрушил Джек.

А это корова безрогая,
Мычит и мычит, горемыка убогая.
И каплями кровь с молоком на дорогу
К дому,
Который разрушил Джек.

А это старушка, седая и строгая,
Старушка не видит корову безрогую,
Не видит убитого пса без хвоста,
Не видит орущего дико кота,
Не видит умолкшую птицу синицу,
Не видит того, что в подвале творится
В доме,
Который разрушил Джек.

Она как-то криво припала к крыльцу.
И муха ползет у нее по лицу.

Мария Ремизова

От фотографий из Бучи болит сердце. Горите в аду, убийцы.

В Сокур из Новосибирска на электричке можно доехать по двум веткам — по Транссибу и через Инскую и Жеребцово. Можно сесть на Гагаринской в 14:16, выйти в Сокуре в 15:00, съесть пирожков из магазина «Булошная» и уехать в 15:50 по жеребцовской ветке. Если сделать наоборот, приехать в Сокур через Инскую в 15:11 и уехать в 16:16 на электричке из Болотной, сможете уделить Сокуру на 15 минут больше — зайти, например, не только в «Булошную».

Повода для кайфа тут два. Во-первых, ехать на электричке и меланхолично глядеть в окно на деревья, деревни и дачи. У нас была дача на Учебном, не раз про нее писал, и у меня к жеребцовской ветке особое отношение. Но я в принципе люблю виды из окон поезда.

Во-вторых, классно просто съездить на часок-другой в другой населенный пункт. Например, мы с друзьями 9 мая 2008 года очень весело съездили в Мочище. Какое-никакое путешествие.

Меня западные журналисты потом спрашивали: «Это акционизм?». Это не акционизм. Это ебаное выживание.

https://holod.media/2022/04/02/interview-kostyuchenko/

Лена великая.

На «Холоде» прям серия крутых интервью, вот Роднянский, как всегда, отличный и мудрый. Про Абрамовича очень интересно и про друзей с коллегами.

— Что будет с «Кинотавром»? Вы готовы его продать?

— Я не планирую им заниматься. На рынок торговли я не выхожу. Гипотетически я мог бы кому-то достойному его передать, но посмотрим. На эту тему я не говорю ни с кем.

— Некоторое время назад появилась информация о том, что фестиваль мог бы возглавить Федор Бондарчук, с которым вы много работали над разными проектами. Вы не обсуждали с ним это?

— Я никогда с ним такого не обсуждал. С момента, как я здесь оказался, он мне не звонил. Ну и я решил его не беспокоить, тоже не звоню.

— То есть у вас нет дружеских отношений?

— Каждый раз, когда мы разговариваем, мы чувствуем дружеское притяжение, я, во всяком случае, точно. И я думаю, что любому человеку непросто в нынешних обстоятельствах, а ему и подавно. Повторюсь, я никого не сужу. Пусть судят люди далекие и незнакомые. Я не сужу и на эту тему с ним не говорил.

Роман Владимира Паперного «Архив Шульца» осенью был в финале «Большой книги», я тогда его и скачал. Паперный написал книгу о своей семье, детстве и юности, любовях и любовницах, жизни в СССР и эмиграции в США, только это не совсем автобиография. Например, Александр Шульц архитектор, а автор культового исследования советской архитектуры «Культура Два» сам «никогда не спроектировал ни одного здания, за исключением сарая на даче». Писать фикшен было просто интереснее («Мемуары — сырой материал. Роман — попытка построить что-то из этого материала») да и безопаснее: всегда можно спрятаться за героя, «это не я, это всё Шульц». Не читал «Культуру Два» и интереса к Паперному никогда не испытывал, поэтому вряд ли бы открыл и прочел его мемуары. А вот следить за жизнью Шульца, видеть СССР и США его глазами мне понравилось. Прежде всего потому, что у Владимира Зиновьевича хороший слог и неплохое чувство юмора: «Несколько смущало отсутствие компаса <…> Надежда была только на врожденную тягу советского человека на запад».