Долго игнорировал сборник Аллы Горбуновой «Конец света, моя любовь» (когда слишком многие что-либо хвалят, всегда включаю собаку-подозреваку) и прочитал в итоге запоем по пути из Барнаула. Рассказы про детство, отрочество и юность сначала воспринимаешь как автофикшен (и офигеваешь от градуса откровенности), но потом байки о бурной молодости в духе, простите старику эту ассоциацию, Денежкиной сменяет вдруг какое-то мистическое безумие почти на уровне, еще раз прошу прощения, Мамлеева, и тогда ты понимаешь, что позволил себя обмануть. Что проза Горбуновой — больше, чем просто полуавтобиографические истории или даже свидетельства поколения, молодость у которого, как у меня, пришлась на нулевые. С такой прозой, самодостаточной и мало на что похожей, несмотря на все сравнения выше, невольно хочется обращаться с уважением, такая она свирепая. Я, получается, всё сделал правильно, переждав, пока другие ей навосхищаются. И еще спектакль по этой книге «Тот самый день» в «Старом доме» не видел, а теперь надо непременно.

Небольшой такой бар, оформлен как бы это сказать — на Соединенные Штаты похоже, на воображаемые Соединенные Штаты, там будто в маленьком городке, в Твин Пиксе каком-нибудь, такой бар. Висят номерные знаки всех штатов, карта дороги 66 из Лос-Анджелеса в Чикаго, как в песне Боба Дилана, на крыше — куски корпуса автомобиля. Вокруг сосны, ели, лес дремучий, озеро.

— Зайду к вам как-нибудь, — говорю, — вечером. Кто к вам ходит-то: местные с базы или из поселка ребята? Или с города приезжают? Бабы красивые есть? Ну а бармен, мужичок такой, волосатый, бородой заросший, в футболке с волком в стиле трайбл, мне говорит: — Да разные приходят, и с базы, и из поселка, ну а кто — из самого леса приходит. И подмигнул мне. — В субботу в полночь, — говорит, — русская красавица приходит. Это что баб касается. — Какая-такая, — говорю, — русская красавица? — А вон такая. Пиво, кстати, будете? — и достает маленькую бутылочку темного крафтового пива, а на нем написано «Russian beauty».

Пиво так называется, значит. Ну я взял бутылку — смотрю, на этикетке баба нарисована, непонятно, живая или мертвая, готичная такая, лицо белое, сама в кокошнике, сердце из груди вырвано и к платью присобачено, в руках опарыши, в глазах лютая злоба. А за ней — лес, сплетенья ветвей, черепа, хищные ночные птицы, узоры, складывающиеся в лица демонов, избушка на курьих ножках, лысая голова Кощея, гуси-лебеди и все в таком духе.

— Че за баба? — спросил я. — А ты сзади текст на этикетке прочитай, — говорит бармен. Ну я прочел, хоть там и по-английски было, я по-английски не очень, но что-то понял. Типа двое петербургских художников, муж и жена, эти этикетки рисуют, и написано там, что рисуют они их в мистическом трансе, во время которого они попадают на темную Родину. Есть как бы две небесные Родины: светлая и темная. Одна — как град Китеж, там белые храмы, колокола, расписные терема и прочая древняя святая Русь. Другая — темная Родина, похожая на страшную сказку, где всякая хтонь да нечисть, Баба яга, Кощей и ночной лес, где заблудились Аленушка с Иванушкой. «Темное русское коллективное бессознательное» — так написали про темную Родину художники. И они, художники эти, написали в своем манифесте, что на темную Родину они отправляются в состоянии мистического транса и рисуют всякие невоплощенные сущности, существующие на границе между миром мертвых и миром живых. Там-то они и повстречали русскую красавицу — эту бабу в кокошнике, и заодно показали ей дорогу в наш мир.

— Вот, приходит, — сказал бармен, — понимаешь, по субботам. — Это как? — не понял я. — Ну так, сидят мужики, пьют, в полночь заходит в бар, прямо вся такая, в кокошнике, с сердцем, с опарышами, и проходит от стены до стены. Осматривает всех глазами своими жуткими — а такая ненависть у нее в глазах, что это слов никаких не хватит, чтобы описать. Потом остановит взгляд на ком-то одном, пальцем на него укажет и исчезает. — Да что-то ты пиздишь мне, братан, по ходу! — Да ты с кем угодно поговори, многие ее видели, вот Виталик, что на прокате лодок работает... Ты приходи в субботу, увидишь! — Врешь ты все, хорошая байка, но больно уж глупая. В общем, вот тебе за шашлыки, а мне уж пора. Спасибо, что развлек, хотя юмор у тебя какой-то черный, повеселее бы что-нибудь придумал лучше. — Ну дело твое. Захочешь — так приходи.

Ну я встал, иду к выходу. У самой двери уже обернулся: — Слушай, ну а что с теми бывает, на кого она пальцем указала? Что-то ужасное? — Да не знаю я. Вроде живут, как и жили. Может, что-то и меняется, но как-то трудно говорить об этом... На меня вот как-то раз указала. Когда я только начинал здесь работать. Вроде живу, как и прежде, но что-то есть такое... что-то странное... как будто я и здесь живу, и там, на темной Родине. Как будто вижу что-то такое и не вижу, сам не знаю. Как будто лес дремучий ночной где-то во мне растет. Как будто принадлежу я на самом деле ему, а не этому миру. Как будто и нет никакого мира — только лес, этот бар и Она. Как будто...

Я не стал слушать дальше, открыл дверь и тут заметил в углу у двери маленькую кучку опарышей.

Я вышел из бара — в темный дремучий лес.

Оскудевает времени руда.
Приходит смерть, не нанося вреда.
К машине сводят под руки подругу.
Покойник разодет, как атташе.
Знакомые съезжаются в округу
В надеждах выпить о его душе.

Покойник жил — и нет его уже,
Отгружен в музыкальном багаже.
И каждый пьет, имея убежденье,
Что за столом все возрасты равны,
Как будто смерть — такое учрежденье,
Где очередь — с обратной стороны.

Поет гармонь. На стол несут вино.
А между тем все умерли давно,
Сойдясь в застолье от семейных выгод
Под музыку знакомых развозить,
Поскольку жизнь всегда имеет выход,
И это смерть. А ей не возразить.

Возьми гармонь и пой издалека
О том, как жизнь тепла и велика,
О женщине, подаренной другому,
О пыльных мальвах по дороге к дому,
О том, как после стольких лет труда
Приходит смерть. И это не беда.

Алексей Цветков

Закрыли гештальт, можно сказать: в 2020 году хотел в мае с Коляном приехать в Москву, показать сыну любимый город, но всё накрылось карантином; на этих выходных мы наконец в Москве, Коля счастлив, я тоже; запомню эти дни навсегда.

Выше только любовь

«Зачем делать человекообразных роботов, если человек сам несовершенен? — возражает Михаил Успенский. — Сейчас много говорят о гастарбайтерах. Если всех гастарбайтеров заменить роботами, я уверяю вас, скоро начнут протестовать против них. Человеку нужно кого-то гнобить».

https://tayga.info/114768

Неприлично часто стал вспоминать в последнее время свои тайгинские тексты. Вот репортаж с «Робосиба» в Иркутске — 10 лет назад выпивал с фантастами Кагановым, Лукьяненко и Успенским. Вспомнил я этот текст из-за финала с киндер-сюрпризом — очень тогда повезло мне и моему навыку обращать на всё внимание.

В рубрике «Пересмотрел» — «Хранители» Зака Снайдера, самый странный супергеройский фильм из когда-либо снятых. От его альтернативной реальности, в которой США победили Вьетнам, Уотергейта не случилось и Никсон остался президентом в 1985 году, сложно оторваться, но при этом в нее совсем не хочется. В команде Хранителей сверхспособности есть только у Доктора Манхэттена (Билли Крудап, «Крупная рыба»), остальные просто сильные, умные и технически подкованные, но это не важно: главное, что Хранители — не супер-, а антигерои, считать их положительными персонажами трудно, слишком уж они криповые и неправильные. Это, конечно, очень снайдеровское кино: всё, за что ругают и обожают фильмы про Лигу справедливости, go to eleven в «Хранителях» — и саундтрек, и рапид, и мрачная мегаломания на уровне сюжета и визуальных решений. Мой любимый герой — не Роршах («Это не меня с вами заперли, это вас заперли со мной!»), а Озимандий (в дубляже Мэттью Гуд, оказывается, говорит голосом Бурунова; какой все-таки разноплановый актер).

Впервые услышал певицу DaKooka лет пять назад: песня «Умри, если меня не любишь» потом еще была использована в сериале «Первые ласточки». Сейчас она выпустила альбом, на котором звучит только эта песня — в русской, китайской, украинской и английской версиях. А еще есть три замедленных и три ускоренных версии, что довольно дико и вообще непонятно, зачем в довесок к иноязычным нужны еще и они. Странная девушка, короче.

Подаренный турецким султаном русскому царю боевой слон Бобо идет по стране с приставленной к нему свитой, знакомясь по пути с Россией и россиянами, с каждой новой встречей меняя отношение к «новой Родине» и ждущему его в оренбургском бункере русскому царю. На дворе стоит 2022 год со всей его повесткой.

Линор Горалик написала главную книгу года и, «чтобы издательство не убилось», выложила ее на своем сайте. «Бобо» — смешная, страшная, грустная и нежная книжка, в которой рассказчиком выступает слон. Именно его наивными глазами мы видим жестоких омоновцев и родителей мобилизованных, представителей РПЦ и Z-поэтов, политтехнологов и оппозиционеров, «креативные индустрии» и домашнее насилие, новый Новочеркасск и шоковое состояние от новостей про Бучу. Добрый Бобо не может осознать увиденное: кажется, еще немного и рявкнет, объяснив срыв мустом, «Как это, блядь, возможно?!» Но и это выше его слоновьих сил, и он отчаянно рыдает в саду, отчетливо напоминающем Гефсиманский.

Великий роман, скачивайте срочно и читайте.

Я уже научился понимать Кузьму и даже ловко ему подыгрывать и этим умением немного гордился: я тут же стал перетаптываться, изображая некоторое нетерпение и даже, может быть, готовность потерять прекрасное расположение духа. Все забегали. Камеры встали на места. Ворота распахнулись, Толгат поерзал и почесал мне ухо, подавая знак, и мы пошли.

…Я решил сперва, что где-то уже такое видел — то ли в ужасном сне, то ли… Я смотрел и смотрел, оторопев, переводя взгляд с одного личика на другое, и вдруг вспомнил, вспомнил: я слышал это от отца, я слушал, а отец, неторопливо жуя, рассказывал про такие же белые лица и синие губы и про такую же мелкую-мелкую дрожь, и почему-то сейчас мне было так важно, так важно вспомнить название яда, которым отцовские воины мазали стрелы, — яда, от которого губы у человека становились синими, а кожа белой, и из носа начинала струиться юшка, и по хлюпанью втягиваемой юшки да по стуку зубов, который невозможно было сдержать из-за этой мелкой-мелкой дрожи, человека находили в любой чаще, как бы он ни пытался прятаться первое время, пока ноги еще держали его — а держали они его недолго: на страшной жаре отцовской родины человек умирал от холода, расходящегося волнами от места, куда впилась пропитанная ядом стрела, за пол светового дня. И вот сейчас, когда мы вошли в ворота, стало очень тихо, и слышал я только хлюпанье юшки из пяти десятков носов да мелкий стук зубовный, да еще чей-то сдавленный плач; и, ей-богу, я успел в ужасе подумать, что прокрались сюда апаху и постреляли несчастных детей, полагая, что те держат меня в плену: месть за отца, спасение сына; сейчас со страшным боевым свистом начнут они прыгать с крыши третьего этажа, смуглые, полуголые и построенные зачем-то зигзагом дрожащие дети с синими губами будут падать в снег, и снег окрасится кровью.

Я не мог шевельнуться: я стоял с открытым ртом, как последний идиот, ничего не понимая, и тут господин профессор внезапно очень громко произнес:

— На счет «три» слоников подняли над головой! Раз, два… три!

И на счет «три» действительно дрожащими ручками дети эти подняли над головами то, что каждый из них держал, — каких-то кривых и косых слоников из пластилина, фетра, папье-маше, бог весть чего еще. Плач стал громче. И тут Кузьма очень спокойно сказал:

— Опустить слоников.

А потом заорал, но обращаясь не к детям, все еще державшим свои поделки кое-как над собою, а к господину профессору Николаю Степановичу:

— Опустить слоников!!!

Николай Степанович вздрогнул и закричал, в свою очередь, тоже глядя вовсе не на серый зигзаг, а на Кузьму:

— Опустить слоников!!!

Слоники опустились — правда, не все.

— Всех в здание, — очень тихо сказал Кузьма.

— Помилуйте, — ошеломленно сказал Николай Степанович, — нас ждет сеанс зоотерапии, тут товарищи приготовились к съемке, у нас расписание, вы и так на три часа опоздали, дети заждались…

— Дети, значит, заждались… — задумчиво сказал Кузьма. — Заждались, значит, дети… И сколько они прождали?

— Четыре часа как построились! — с достоинством сказал Николай Степанович. — Мы свое дело знаем и тоже умеем перед камерами в грязь лицом не ударить! Нас Соловьев полгода назад показывал! Не в канаве валяемся!

— В здание всех! — рявкнул Кузьма, да так, что стоявшие по краям двора медсестры быстро забегали; раз — и не стало никого во дворе, и только валялся у нас под ногами выточенный из дерева маленький кривой слоник с синими губами, с белыми глазами.

— Вы, может, и царский посланник, — зашипел Николай Степанович, обнажая прекрасные, как жемчуг, зубы, — а только директор тут я! Распоряжение, между прочим, ваше было — к вашему же приходу всех во двор вывести и весело встречать!

— До хуя вы нас весело встретили, — прошипел в ответ Кузьма, отворачиваясь от Николая Степановича. — Хуй вы должны были забить на мое распоряжение, когда мы вовремя не пришли!

— Да-а-а-а? — протянул издевательски Николай Степанович. — Сме-е-е-елый вы, видать, человек! А я не смелый, я, знаете, разумный.

Кузьма молчал. Толгат, успевший с меня осторожно слезть, незаметно для всех поднял с земли кривого слоника и положил в свою котомочку.

Крутое какое фото: 29-летний Андрей Тарковский с Валентиной Малявиной на Венецианском фестивале в костюме, сшитом для него Вячеславом Зайцевым по просьбе Владимира Высоцкого.

По ссылке еще много нового (для меня, по крайней мере) — совместная фотка Зайцева с Высоцким, зайцевские костюмы на Селезнёвой в «Иване Васильевиче», последний фильм Орловой и Александрова «Скворец и Лира».

Почти полгода не фиксировал, как меняется будущий магазин, а они его практически достроили.

В рубрике «Пересмотрел» — «The Darkest Hour», прошедший у нас в прокате как «Фантом», про атаку инопланетян глазами москвичей и молодых американцев, заставших начало вторжения в России. Такой фильм про нападение пришельцев — чтобы всё произошло не в Нью-Йорке, а в Москве — еще никто не снимал, а продюсер Бекмамбетов еще и знает, как снять её красиво. Режиссер «Фантома» Крис Горак после него ничего не снимал, хотя это и не режиссерское кино, если начистоту. Вагон ляпов и смешных штампов (за последние отвечает в основном герой Гоши Куценко — «Это Россия, тварь!», «Мы богаты минералами» и т.д.), зато Москва красивая. Показал Коле, зная, что тот после прошлых выходных уже будет видеть под другим углом — это уже не просто ГУМ и Красная площадь, а «мы 13 мая тут были». Помню, как смотрел «Фантом» в «Рассвете» и шел потом домой по вечерней зимней Затулинке дико довольным: провел полтора часа в летней Москве! Пускай герои по ней и ходят нелепыми тропами (про их маршрут нужен отдельный текст), а город всё равно люблю.

«Я думаю, может быть, в самом деле было бы лучше перестрелять всех таких вот молодчиков, как вы. <...> Может быть, человечество улучшилось бы от этого. Что это, неизбежность сделала вас таким? Неизбежность? Или у вас чего-то недостает, что-то было упущено в вашем воспитании?»

https://gorky.media/context/takih-molodchikov-kak-vy-luchshe-perestrelyat/

Что с ними не так?