Впервые услышал певицу DaKooka лет пять назад: песня «Умри, если меня не любишь» потом еще была использована в сериале «Первые ласточки». Сейчас она выпустила альбом, на котором звучит только эта песня — в русской, китайской, украинской и английской версиях. А еще есть три замедленных и три ускоренных версии, что довольно дико и вообще непонятно, зачем в довесок к иноязычным нужны еще и они. Странная девушка, короче.

Подаренный турецким султаном русскому царю боевой слон Бобо идет по стране с приставленной к нему свитой, знакомясь по пути с Россией и россиянами, с каждой новой встречей меняя отношение к «новой Родине» и ждущему его в оренбургском бункере русскому царю. На дворе стоит 2022 год со всей его повесткой.

Линор Горалик написала главную книгу года и, «чтобы издательство не убилось», выложила ее на своем сайте. «Бобо» — смешная, страшная, грустная и нежная книжка, в которой рассказчиком выступает слон. Именно его наивными глазами мы видим жестоких омоновцев и родителей мобилизованных, представителей РПЦ и Z-поэтов, политтехнологов и оппозиционеров, «креативные индустрии» и домашнее насилие, новый Новочеркасск и шоковое состояние от новостей про Бучу. Добрый Бобо не может осознать увиденное: кажется, еще немного и рявкнет, объяснив срыв мустом, «Как это, блядь, возможно?!» Но и это выше его слоновьих сил, и он отчаянно рыдает в саду, отчетливо напоминающем Гефсиманский.

Великий роман, скачивайте срочно и читайте.

Я уже научился понимать Кузьму и даже ловко ему подыгрывать и этим умением немного гордился: я тут же стал перетаптываться, изображая некоторое нетерпение и даже, может быть, готовность потерять прекрасное расположение духа. Все забегали. Камеры встали на места. Ворота распахнулись, Толгат поерзал и почесал мне ухо, подавая знак, и мы пошли.

…Я решил сперва, что где-то уже такое видел — то ли в ужасном сне, то ли… Я смотрел и смотрел, оторопев, переводя взгляд с одного личика на другое, и вдруг вспомнил, вспомнил: я слышал это от отца, я слушал, а отец, неторопливо жуя, рассказывал про такие же белые лица и синие губы и про такую же мелкую-мелкую дрожь, и почему-то сейчас мне было так важно, так важно вспомнить название яда, которым отцовские воины мазали стрелы, — яда, от которого губы у человека становились синими, а кожа белой, и из носа начинала струиться юшка, и по хлюпанью втягиваемой юшки да по стуку зубов, который невозможно было сдержать из-за этой мелкой-мелкой дрожи, человека находили в любой чаще, как бы он ни пытался прятаться первое время, пока ноги еще держали его — а держали они его недолго: на страшной жаре отцовской родины человек умирал от холода, расходящегося волнами от места, куда впилась пропитанная ядом стрела, за пол светового дня. И вот сейчас, когда мы вошли в ворота, стало очень тихо, и слышал я только хлюпанье юшки из пяти десятков носов да мелкий стук зубовный, да еще чей-то сдавленный плач; и, ей-богу, я успел в ужасе подумать, что прокрались сюда апаху и постреляли несчастных детей, полагая, что те держат меня в плену: месть за отца, спасение сына; сейчас со страшным боевым свистом начнут они прыгать с крыши третьего этажа, смуглые, полуголые и построенные зачем-то зигзагом дрожащие дети с синими губами будут падать в снег, и снег окрасится кровью.

Я не мог шевельнуться: я стоял с открытым ртом, как последний идиот, ничего не понимая, и тут господин профессор внезапно очень громко произнес:

— На счет «три» слоников подняли над головой! Раз, два… три!

И на счет «три» действительно дрожащими ручками дети эти подняли над головами то, что каждый из них держал, — каких-то кривых и косых слоников из пластилина, фетра, папье-маше, бог весть чего еще. Плач стал громче. И тут Кузьма очень спокойно сказал:

— Опустить слоников.

А потом заорал, но обращаясь не к детям, все еще державшим свои поделки кое-как над собою, а к господину профессору Николаю Степановичу:

— Опустить слоников!!!

Николай Степанович вздрогнул и закричал, в свою очередь, тоже глядя вовсе не на серый зигзаг, а на Кузьму:

— Опустить слоников!!!

Слоники опустились — правда, не все.

— Всех в здание, — очень тихо сказал Кузьма.

— Помилуйте, — ошеломленно сказал Николай Степанович, — нас ждет сеанс зоотерапии, тут товарищи приготовились к съемке, у нас расписание, вы и так на три часа опоздали, дети заждались…

— Дети, значит, заждались… — задумчиво сказал Кузьма. — Заждались, значит, дети… И сколько они прождали?

— Четыре часа как построились! — с достоинством сказал Николай Степанович. — Мы свое дело знаем и тоже умеем перед камерами в грязь лицом не ударить! Нас Соловьев полгода назад показывал! Не в канаве валяемся!

— В здание всех! — рявкнул Кузьма, да так, что стоявшие по краям двора медсестры быстро забегали; раз — и не стало никого во дворе, и только валялся у нас под ногами выточенный из дерева маленький кривой слоник с синими губами, с белыми глазами.

— Вы, может, и царский посланник, — зашипел Николай Степанович, обнажая прекрасные, как жемчуг, зубы, — а только директор тут я! Распоряжение, между прочим, ваше было — к вашему же приходу всех во двор вывести и весело встречать!

— До хуя вы нас весело встретили, — прошипел в ответ Кузьма, отворачиваясь от Николая Степановича. — Хуй вы должны были забить на мое распоряжение, когда мы вовремя не пришли!

— Да-а-а-а? — протянул издевательски Николай Степанович. — Сме-е-е-елый вы, видать, человек! А я не смелый, я, знаете, разумный.

Кузьма молчал. Толгат, успевший с меня осторожно слезть, незаметно для всех поднял с земли кривого слоника и положил в свою котомочку.

Крутое какое фото: 29-летний Андрей Тарковский с Валентиной Малявиной на Венецианском фестивале в костюме, сшитом для него Вячеславом Зайцевым по просьбе Владимира Высоцкого.

По ссылке еще много нового (для меня, по крайней мере) — совместная фотка Зайцева с Высоцким, зайцевские костюмы на Селезнёвой в «Иване Васильевиче», последний фильм Орловой и Александрова «Скворец и Лира».

Почти полгода не фиксировал, как меняется будущий магазин, а они его практически достроили.

В рубрике «Пересмотрел» — «The Darkest Hour», прошедший у нас в прокате как «Фантом», про атаку инопланетян глазами москвичей и молодых американцев, заставших начало вторжения в России. Такой фильм про нападение пришельцев — чтобы всё произошло не в Нью-Йорке, а в Москве — еще никто не снимал, а продюсер Бекмамбетов еще и знает, как снять её красиво. Режиссер «Фантома» Крис Горак после него ничего не снимал, хотя это и не режиссерское кино, если начистоту. Вагон ляпов и смешных штампов (за последние отвечает в основном герой Гоши Куценко — «Это Россия, тварь!», «Мы богаты минералами» и т.д.), зато Москва красивая. Показал Коле, зная, что тот после прошлых выходных уже будет видеть под другим углом — это уже не просто ГУМ и Красная площадь, а «мы 13 мая тут были». Помню, как смотрел «Фантом» в «Рассвете» и шел потом домой по вечерней зимней Затулинке дико довольным: провел полтора часа в летней Москве! Пускай герои по ней и ходят нелепыми тропами (про их маршрут нужен отдельный текст), а город всё равно люблю.

«Я думаю, может быть, в самом деле было бы лучше перестрелять всех таких вот молодчиков, как вы. <...> Может быть, человечество улучшилось бы от этого. Что это, неизбежность сделала вас таким? Неизбежность? Или у вас чего-то недостает, что-то было упущено в вашем воспитании?»

https://gorky.media/context/takih-molodchikov-kak-vy-luchshe-perestrelyat/

Что с ними не так?

Коэн запомнил его слова: «Пока еще рано судить о результатах, но я уверен, что японцам они пришлись не по вкусу». Толпа взорвалась радостными воплями и ревом выразила одобрение, когда Оппи сказал, что «гордится» всеобщим успехом. По словам Коэна, «он [Оппенгеймер] жалел лишь о том, что бомбу не получилось сделать вовремя и сбросить на немцев. Эта реплика буквально сорвала крышу».

https://knife.media/american-prometheus/

19 июля выходит фильм Нолана про Оппенгеймера, сейчас точно везде будет много публикаций о нем.

Выяснилось, что мой сын удалил со своего канала на ютубе и ролик про наш поход в зоопарк 9 мая 2021-го, и созданный нами в июне 2021-го в лучших традициях DIY экшен-фильм «УльтраСила», просто потому что, и нигде у него они не сохранились, и у меня тоже (странно, что я не скачал тогда себе; сам виноват), и никогда, получается, мы их не пересмотрим уже, и никто их уже не пересмотрит.

Обидно и печально из-за отношения зумеров и альф к тому, что хочется сохранять, беречь и помнить! Я сам раньше говорил, что не надо ничего фотографировать, есть же сетчатка, которая всё запоминает лучше. Но сетчатка-то уже не та, да и память в принципе тоже, поэтому и стараюсь бережнее относиться к артефактам. Действовать согласно сироткинской строке «Всё, что страшно потерять, надо потерять, радостно смеясь», с которой я в целом согласен, пока не научился. Ну ничего, жизнь научит.

Сначала сериал казался обычным спин-оффом «Офиса», строящим идентичность на повторах чужого приемчика: чересчур часто Адам Скотт и Обри Плаза поглядывали в камеру с выражением лиц Джима и Пэм. Но «Офис» тоже не сразу стал великим — вспомним и вздрогнем первый сезон. «Парки и зоны отдыха» набирают обороты эпизода с пятнадцатого, и мы влюбляемся в Лесли Ноуп и ее компанию по уши. Ситком про чиновника с человеческим лицом (вспомним и вздохнем последний сезон «Последнего министра», не завершенный после 24.02), сохраняя сатирическую линию, становится, как обычно бывает с ситкомами, прежде всего сериалом о второй семье. Бруклинский полицейский участок, бумажная компания, паб MacLaren’s, департамент парков, общественный колледж, кофейня Central Perk — вторая семья может ждать где угодно. Мои любимцы в «Парках» — Крис Пратт (вот тебе, бабушка, и Звездный Лорд), Ник Офферман (вот вам, парни, и The Last of Us) и Джим О’Хейр (Гэрри тупо лучший). И мне опять нужен великий ситком, который я не видел. И желательно о семье.

Из публикации «Горького» узнал, что Михаил Слипенчук написал в соавторстве для ЖЗЛ биографию Андрея Петровича Капицы. Понял, что я давно ничего не слышал про бывшего депутата Госдумы РФ от Бурятии (всегда был рад писать о нем новости и искать к ним фотки посочнее) и бывшего миллионера из списка Forbes (вылетел из него из-за послекрымских санкций), а Михаил Викторович, оказывается, похудел и причастен к развитию Севморпути и Арктики как первый вице-президент так называемой «Ассоциации Полярников». Боже, храни полярников, вот буквально.

умираем умираем
за возвышенным сараем
на дворе
или на стуле
на ковре
или от пули
на полу
или под полом
иль в кафтане долгополом
забавляясь на балу
в пышной шапке
в пыльной тряпке
будь богатый будь убогий
одинаково везде
мы уносимся как боги
к окончательной звезде
человек лежит унылый
он уж больше не жилец
он теперь клиент могилы
и богов загробных жрец
на груди сияет свечка
и едва открыт глазок
из ушей гнилая речка
вяло мочит образок
а над ним рыдает мама
и визжит его птенец
Боже что за панорама
скажет мертвый наконец
вижу туловище бога
вижу грозные глаза
но могила как берлога
над могилою лоза
умираю умираю
и скучаю и скорблю
дней тарелку озираю
боль зловещую терплю

Александр Введенский

В нашей нерегулярной рубрике — классическое стихотворение про кашалотов, написанное по пути с улицы Степной на Затулинку 14 лет назад. 31 мая 2009 года Рита сказала, что мы с ней не сможем быть вместе. (Я даже согласился.) За неделю до того, как мы начали встречаться. «Ты же помнишь, что обстоятельства — второстепенные члены предложения?»

И какая безусловная любовь тогда была, в немыслимо жаркий май, и стихи-то, «казалось, возникали из воздуха». «Решающий год» — это к тому, что любовь живет три года (продержались позже ненамного дольше); сбросить в колодец или сбить трамваем — так мы думали (конечно, в шутку) избавляться от обстоятельств, мешающих горе и Магомету начать сближение (за неделю решилось само); «дышать невозможно» — реакция Риты на Воденникова и т.д. Всё в нужный момент становилось стихами, всё пригождалось — и Юля Савичева, и «Одинокая гармонь». Свет, тьма и потёмки в нужных местах — вот умел же когда-то, а.

Саундтреком — «Бульвар Распай» группы «Лайда», одна из главных песен года. Того самого.

Из шести повестей больше всего мне нравились «Семь подземных королей» — из-за чего, не помню, надо бы перечитать. Большинство новосибирских детей узнали, как я, о Волшебной стране благодаря Западно-Сибирскому книжному издательство и его разноцветным книжкам с рисунками Александра Шурица. У классических изданий Александра Волкова были другие иллюстраторы, один из них даже мог считать себя его соавтором: «Изначально Волков задумал 12 королей — по одному на каждый месяц, но Владимирский настоял, чтобы их было только семь, чтобы он смог каждого одеть в костюмы всех цветов радуги». Это один из немногих интересных фактов из книги «Страна Оз за железным занавесом». Исследовательница Эрика Хабер сравнивает тексты Волкова и Баума, американскую и советскую литературу для детей, переводы и пересказы, сиквелы и фанфики, Болвашу и Страшилу, — и делает всё это довольно сухо, а местами скучно (научная статья — чего я ждал?), поэтому книгу я бы рекомендовал только совсем уж фанатам. Остальным хватит саммари от Глеба Колондо.

Сознавая, что история о Волшебнике Изумрудного города может заинтересовать не только издателей и таким образом принести дополнительный доход, Волков искал различные возможности ее продвижения на рынке. В пору первых лет непризнания и отсрочек, предшествовавших публикации в 1939 году, Волков пытался привлечь внимание кукольных театров к пьесе по своей сказке. Он даже обратился к основателю Государственного центрального театра кукол, легендарному и весьма влиятельному Сергею Образцову, который с целью популяризации искусства кукольного театра совершал многочисленные турне и посетил более трехсот пятидесяти городов в Советском Союзе и девяносто — за рубежом. В марте 1939 года Волков записал в дневнике, что Образцов по ряду причин отверг пьесу. Знаменитый режиссер посчитал Гудвина «сволочью», поскольку тот обманул Элли и ее друзей, а Трусливого Льва воспринял как империалиста, так как тот «добивается царства». Образцов полагал, что в пьесе «должна быть борьба с какими-то враждебными силами, которые занесли Элли в страну Гудвина», и отмечал, что все действие «основано на случайностях» (Петровский 2006, 392). Казалось — куда бы Волков ни обратился в эти годы, он всюду встречал отказ. Другой критик, Е. В. Сперанский, отметил, что «герои эти сами по себе очень хороши и всем нравятся», но предложил ставить с ними «новую пьесу по другой фабуле» (Петровский 2006, 392). Первая попытка привлечь внимание кинематографистов также провалилась, поскольку и там редакторы сочли, что сюжет «очень труден для постановки» (Петровский 2006, 392). В итоге Волков учел все эти замечания при работе над рукописью, и это помогло ему приблизить книгу к требованиям советской культуры.

Пока Волков пытался добиться публикации второй, переработанной версии своей сказки, появилась возможность представить обновленный вариант пьесы на иных площадках: надо было лишь соответствующим образом ее подправить, чтобы получить одобрение цензоров, которые иногда давали такие разрешения — в годы войны или для постановок в небольших провинциальных театрах. Для этого нужно было показать, что текст подчеркивает советские ценности и может быть использован в качестве пропаганды, направленной против антисоветской идеологии. Таким образом, переработанная в 1940 году версия пьесы Волкова для кукольного театра путешествовала по городам Советского Союза, а позднее была поставлена на радио и стала доступна еще большей аудитории.

К середине 1940‐х Волков понял, что «американский характер» пьесы и тот факт, что Элли мечтает вернуться в Соединенные Штаты, вызывает недовольство цензуры (Галкина 2006, 150). Это, несомненно, было связано с возрастающей после Второй мировой войны антипатией Сталина к Западу, но, возможно, и некоторые читатели воспринимали сказку Волкова как завуалированный намек на советское общество. Марк Захаров, известный режиссер и сценарист, готовя театральный спектакль, писал Волкову: «Я теперь понимаю, почему “Волшебника“ так долго запрещали: ведь Гудвин очень похож на Иосифа Виссарионовича — он также прятался от народа» (Галкина 2006, 183). В период послесталинской оттепели даже самые невинные произведения часто прочитывали как критику мрачнейших периодов советской истории, в таком случае факт запрета на публикацию или постановку приобретал больший смысл.

Волков признавал, что цензоры, особенно в годы холодной войны, требовали внесения изменений в его сказку, прежде чем допустить ее на театральную сцену, телеэкран или радио. В какой-то момент он даже подумал о том, чтобы перенести действие сказки из Америки, если это поможет получить разрешение на постановку (Галкина 2006, 151). Он жаловался: «Сколько у меня прошло трансформаций “Волшебника” за годы холодной войны! В одном варианте я даже сделал Гудвина негром, сбежавшим из Канзаса от белых. И все для того, чтобы спасти пьесу от цензуры» (Галкина 2006, 182).