Коллеги тут повеселили новостью, что я похож на одного известного мужчину, и это, внимание, не Рики Джервейс, не Гораций Слизнорт и даже не Огюст Монферран. Сам я про Джека Леммона и не подумал бы, но вариант нравится, спасибо.

Вариант с Гилланом, про который когда-то подумал Тоша Мангилев, меня тоже устраивает!

Чистый восторг, а не рекламный ролик.

Интересно, а кто бы у нас мог такое рекламировать? Кинчев? Кто еще?

После войны, детали которой нам не раскрываются, Россия сжалась до небольшой территории, судя по всему, где-то на Дальнем Востоке, а остальной мир — то ли перестал существовать, то ли нет, во всяком случае, проверить это нельзя. Три героя — Герман из ЦРУ (Центральный радиоузел), Марина с госканала «Позывной» и Аля из Департамента подарков — к своей работе на тоталитарную систему относятся с разной степени скепсисом. Когда всем придется выбирать, вступать им в конфликт (заранее обреченный на провал) или приспосабливаться дальше (не зная, есть ли на новой работе столовая, героиня в первый день «на всякий случай решает найти поблизости место, где можно обедать»), каждый сделает выбор, на который способен.

Первый роман Дмитрия Захарова «Репродуктор», изданный в 2015 году на «Ridero», предвосхищает все темы следующих: антиутопия, пропаганда, бунт шестерёнок. Его критиков почему-то раздражали медведи — зачем автор ввёл их в сюжет?! А они, кстати, у Захарова есть так или иначе в каждой книге. Значит, всё неспроста.

В конце концов Герман заглянул в аппаратную, за стеклом которой пряталась студия политмедведя. Марф был на посту: сидел за большим круглым столом. Перед ним на специальной подставке лежали закрепленные листы с текстом, слева горела маленькая лампа. Микрофон, как всегда, далеко отодвинут — вблизи он начинал истерично дребезжать от тембра медвежьего голоса. Где-то под потолком горело белое табло: намалеванные на нем красные буквы «Вкл.» местами осыпались, у «к» не доставало одной палочки, а «л» не имела верхушки.

— Нас такое объяснение сегодня вряд ли может устроить, — говорил Марф микрофону. — Наши так называемые друзья с той стороны океана и не скрывают, что приложились к этой теме весьма основательно.

Герман помнил, что когда-то в городе медведи были обычным делом. Они работали в порту, на ЖД-станциях и складах. Берлоги на окраинах и тогда жгли, а самих бурых гоняли — на Масленицу, в день Купалы и на Святки особенно. Все мальчишки знали, что в эти дни надо запалить что-то медвежье или удачи не будет.

Бурых не боялись: жили медведи все больше обособленно, по одному. Сбиваться в кучу не любили, вели себя тихо. Больше всего напоминали меланхоличных ньюфаундлендов, которые потеряли к происходящему вокруг всякий интерес, едва выйдя из щенячьего возраста. В телевизоре какой-то юмористический придурок даже успел придумать шутку про медвежий профсоюз. Это было очень смешное словосочетание.

Герман прослушал всю программу — на сей раз медведь зачитывал истории заговоров против Федерации. Изредка, правда, приходилось отлучаться, чтобы выключить свет в оставленных студиях и закрыть двери за теми, кто уже наверняка толкается в очереди за молоком.

Марф вынырнул из своего «аквариума» неожиданно, одновременно с тем, как погасла лампочка «Вкл.». Он, видимо, собирался по своему обыкновению, смешно покачиваясь, быстро убежать, но, заметив Германа, остановился.

— Здравствуйте, Марф, — приветствовал Герман медведя, — интересная у вас сегодня программа.

Взгляд маленьких черных глазок уперся куда-то в область Германовой шеи. Было непонятно, рассматривает ли Марф собеседника или просто задумался.

— Здравствуйте, Герман Александрович, — сказал он, — вы любите заговоры?

Медведь спросил это почти безынтонационно, но Герману все равно почудился подвох.

— Вы рассказываете интересно, — попробовал он уклониться от ответа.

— Это не я рассказываю, — не то в шутку, не то всерьез заявил медведь, — это такая традиция. Об этом и Староста по Солнцу сегодня говорил.

— Вы слушали новое обращение?

— Слышал, — признал Марф, — патриотический конкурс. Интересно. Стоит поучаствовать, как вы думаете?

— А что, медведям тоже можно? — спросил Герман и тут же сообразил, что допустил бестактность. — Ой, извините, Марф, — попробовал он ее сгладить, — я имею в виду, что никаких возрастных там или других каких-нибудь ограничений нет?

Медведь смотрел на него не мигая и молчал.

— Я правда не хотел, — отчаянно замотал головой Герман, — просто вы же знаете, у нас не принято… ну сложилось как-то…

Он окончательно смешался.

Медведь продолжал пристально на него смотреть. У Германа вдруг возникло ощущение, что сейчас тот съездит ему по физиономии лапой, и от нее в момент ничего останется. Захотелось втянуть голову в плечи, а еще лучше — отбежать на несколько шагов.

— Страшно? — каким-то утробным голосом поинтересовался Марф.

— Страшно, — выдохнул Герман.

Марф оскалился в подобии улыбки, которая при этом выглядела совершенно людоедской.

— Вы правильно делаете, — сказал медведь непонятно о чем, — всем страшно.

Он отвернулся от Германа и заковылял к выходу. В дверях ему пришлось одновременно нагибаться и протискиваться боком — здание «Позывного» явно не проектировалось под медвежьи размеры.

«СберМаркет» переименуется в «Купер» (от слова «купить»), это должно «сделать сервис более человечным»: «Образно "Купер" — это “свой парень", добрый сосед, который постоянно мелькает тут и там и которого знают все. Он всегда придет на помощь и привезет все, что нужно, максимально быстро».

Какой-то сюр.

Это важная установка текста: мы никогда не узнаем «типичной» истории «типичного» немца, того, как он стал нацистом, — просто потому, что каждый случай уникален и любой коллективный портрет в интерьере весьма условен.

https://gorky.media/reviews/kak-takoe-stalo-vozmozhnym/

Как все-таки красиво люди в тот год работали, старались прямо от души, настоящим искусством занимались.

Товарищ Таргариен, произошла чудовищная ошибка!

Если бы «Маленького парикмахера с бакенбардами в костюме летучей мыши» из райдера КДИМБ добавила к себе в райдер Екатерина Манойло, представляю, КАК бы его обсуждали.

Смешно и немножко грустно — я с этими своими «10 лет назад», «20 лет назад», «25 лет назад» забыл, что дофига всего произошло и 15 лет назад — в год, который у меня начался в башкирской «Правде», продолжился «вспышками света на календаре» и завершился свадьбой. 6 июня мы, например, первый раз поцеловались, и через год и два дня (не поэтому!) у нас появился сын; я помню эти даты, хоть и забываю эти юбилеи, ибо верил искренне, что это навсегда. 5 июля Рита с будущими бывшими моими родственниками уехала на машине в Запорожье — настоящее испытание для обоих всего через месяц после начала отношений. В написанном тогда стихотворении, не выдающемся, зато выдающем наше увлечение Воденниковым, я зафиксировал продолжительность той разлуки — 295 часов. И 15 лет спустя жаль, конечно, что «любовь оказалась избывной», но я ни разу не жалел о том, каким был тот год, благодарен за него бывшей жене (а уж как за сына благодарен, нет таких слов) и лишь удивляюсь, что прошло 15 лет. С одной стороны — «целых». С другой — «всего».

Верный признак приближения нервного срыва — убежденность в том, что ваша работа ужасно важна.

https://www.kommersant.ru/doc/6792776

С Днем трудоголика, трудоголики.

Ух, какой освежающий фотопроект Василисы Немовой «Северные души» про детство в Норильске, особенно когда за окном +29.