А я-то всё думал — чего она такая толстая, что и не знаешь, как к ней подступиться? А оказалось, что не врет подзаголовок, и это на самом деле не просто биография Бориса Немцова, но и «история страны, в которой он не стал президентом». То есть Михаил Фишман, которого я читал еще в журнале «Русский Newsweek», написал фактически краткое учебное пособие по истории страны с 1987 по 2015 год — доходчивое, интересное и, что важно, в максимально возможной степени бесстрастное. По книгам, например, Зыгаря или Жегулева я бы этот период новейшей истории изучать не советовал — чересчур много авторской позиции, с ролью «учебника» «Преемник» справляется лучше. Перестройка и крах СССР, ГКЧП и указ №1400, кризисы и реформы, выборы и войны, олигархи и чиновники, Украина и Чечня, протесты и теракты, ошибки и достижения, демократы и силовики — в книге о том, как страна получила и снова потеряла свободу, Немцов не выглядит безупречным героем, идеальным и безгрешным. Просто нормальный — для выбранной работы, может, даже слишком.

Вылет был назначен на утро среды, 23 октября. Немцов и Хакамада летели на конференцию, организованную белорусской оппозицией – Объединенной гражданской партией и ее лидером Анатолием Лебедько. В 13.30 рейс “Белорусских авиалиний” приземлился в аэропорту Минска. Кроме Немцова, Хакамады и политолога Сергея Маркова, который летел на ту же конференцию, в салоне бизнес-класса никого не было, и они первыми вышли из самолета. Как только они вышли, дорогу остальным преградили сотрудники белорусского КГБ. Им был нужен конкретно Борис Немцов.

Никто так не критиковал политический режим в Белоруссии, как Немцов. И он не стеснялся в выражениях. “Причем он критиковал не только политическую и экономическую модель в Белоруссии, но и очень жестко высказывался персонально о самом Лукашенко, и, конечно, все это ложилось ему на стол”, – вспоминает Лебедько. Немцова в Белоруссии хорошо знали, встречи с ним собирали полные залы. Но главное, Немцов методично давил на самое больное место Лукашенко – не переставал говорить о похищениях и убийствах его политических противников. <…>

“Вдруг [к трапу самолета] подъезжает такой закрытый «уазик», в каком зэков возят, и Немцова прямо под ручки убирают туда, – рассказывает Хакамада. – А мне говорят: «Вы, Ирина Муцуовна, можете проходить в автобус, вас отвезут на конференцию». Я говорю: я никуда не поеду! Я его заместитель. Я вам Немцова просто так не отдам. Подбежала к нему и говорю: забирайте меня тогда вместе с ним. И мы сели вместе. Нас куда-то повезли”.

Так Немцов, Хакамада, а заодно и Марков оказались в милицейском “уазике”. Лукашенко шел на скандал: ни Дума, ни МИД, ни Кремль не могли бы проигнорировать арест двух высокопоставленных российских функционеров, лидера парламентской фракции и вице-спикера Государственной думы. Что происходит, арестованные поняли не сразу. На вопросы, куда их везут, Немцову и Хакамаде отвечали, что им этого знать не положено. Наконец они дозвонились до Лебедько, и он объяснил: это КГБ.

<…> Немцова, Хакамаду и Маркова катали по Минску около часа, ничего не говоря ни о цели задержания, ни о том, куда везут. Лица не закрывали, наручники не надевали. Когда городской пейзаж сменился полями и лесами, Немцов и Хакамада решили, что все-таки они слишком важные птицы и Лукашенко думает о последствиях. Но всем троим было весьма неуютно. В итоге их привезли в другой аэропорт, под конвоем ввели в вип-зал, сначала двоих, без Маркова, и заставили купить обратные билеты в Москву. Вдруг в зале появились люди с кожаной папкой в руках и спросили у Немцова, не забыл ли он ее в машине. Немцов сказал нет. Обратились с тем же вопросом к Хакамаде. Она тоже сказала нет. Все это снималось на видео. “А после этого говорят: давайте все-таки посмотрим ее содержимое, – рассказывает Хакамада. – Камера подъезжает к столу, начинает снимать. Открывается папка, в ней пачки долларов и материалы, и крупными буквами написано СПС. И тут я все поняла. Я впервые увидела то, что раньше читала у Солженицына. Теперь увидела, как это делается в жизни”.

Немцов потянулся к папке – проверить, что в ней, – но Хакамада вовремя его остановила, чтобы не оставить на папке отпечатков. Это грязная провокация, возмущалась она, они с Немцовым требуют адвоката. Через десять минут их посадили на рейс, вылет которого специально задерживали с утра, и выдворили в Москву. Белорусский МИД заявил, что к Хакамаде и Маркову претензий нет, а Немцов депортирован в ответ на “неоднократные грубые факты вмешательства во внутренние дела Белоруссии, направленные на подрыв государственного устройства”. Сотрудники КГБ, продолжал МИД, получили анонимный звонок о том, что председатель СПС Немцов везет для оппозиции крупную сумму денег и подрывную литературу, и изъяли их.

Скандал зрел большой. Кремль пообещал адекватную реакцию. Российский МИД выразил глубокую обеспокоенность. Для телевидения это была первая и главная новость дня – до тех пор, пока примерно в 21.30 журналистка “Интерфакса” Ольга Черняк не дозвонилась до родного агентства. “Мы в Театральном центре на Дубровке. В зале террористы”, – сказала Черняк. Война снова пришла в Москву.

Исследовательница советского быта Наталия Лебина написала книгу о массовом строительстве жилья в послесталинские годы, которая заставляет задуматься, заслуживают ли хрущёвки хейта и презрения, с которыми им часто приходится иметь дело. Контекст очень важен, напоминает Лебина: если вам кажутся маленькими эти кухни или веселит совмещенный санузел (ни разу не слышал шутку про «Гаванну»), стоит вспомнить, что условия жизни у большинства (не только в СССР, в Европе и США тоже) в то время были хуже в разы. «Индивидуальные ванны в Москве в 1947 году имелись менее чем в 10% домов»: в 2024-м сложно представлять, а прошло-то всего ничего. Переезжая в хрущёвки из коммуналок и бараков, люди были счастливы: у них появлялось свое жилье. Роль хрущёвок в истории в этом плане трудно переоценить. В своих «научно-популярных очерках» Лебина перебарщивает с цитатами из «Крокодила» и подозрениями, что мы чего-то не поймем («Люди делали снимки, используя так называемые пленочные фотоаппараты»!), но в целом, конечно, хорошая книжка.

В послевоенном мировом социуме уже на рубеже 1940–1950‐х годов получила широкое распространение идея индивидуализации жилого пространства. В Европе интенсивно шло возведение доступных многоквартирных домов для широкого потребителя. Во второй половине 1950‐х годов Советский Союз стал соучастником осуществления всемирной идеи решить жилищный вопрос с помощью типовых квартир. Это «неофициальное присоединение» нашло отражение в советских партийно-государственных документах 1957 года, который и без того был наполнен знаковыми событиями. Среди них планетарно важными стали VI Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Москве 28 июля — 11 августа; запуск первой в мире межконтинентальной баллистической ракеты Р-7 20 августа; вывод на орбиту первого в мире искусственного спутника Земли («Спутник») 4 октября; спуск на воду первого в мире атомного ледокола «Ленин» 5 декабря. Многократное повторение здесь слова «первый» вполне оправданно. 1957 год запомнился и курьезами, связанными с именем Хрущева. Весной началась эпопея празднования 250-летия Санкт-Петербурга (тогда Ленинграда). Этот юбилей вообще-то планировали отмечать в мае 1953 года. Однако сразу после смерти Сталина пышный праздник не рискнули проводить. А вот 16 мая 1957 года в СССР учредили медаль «В память 250-летия Ленинграда». Через пять дней, 22 мая, Хрущев выступил на совещании работников сельского хозяйства областей и автономных республик СССР и предложил идею «догнать в ближайшее время США по производству мяса, молока и масла на душу населения». Самоуправство лидера, явно рвавшегося к единоличной власти, вызвало достаточно обоснованное раздражение у представителей бывшей сталинской высшей номенклатуры. В стране назрел политический кризис. 29 июня пленум ЦК КПСС снял со всех постов и вывел из состава партийных руководящих органов представителей так называемой «антипартийной группы» — Вячеслава Молотова, Георгия Маленкова, Лазаря Кагановича и «примкнувшего к ним» Дмитрия Шепилова. Неуклюжую партийную формулировку острословы тех лет мгновенно переделали в самую длинную оппозиционную фамилию — «Ипримкнувшийкнимшепилов». А 31 июля появилось постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР «О развитии жилищного строительства в СССР». Оно демонстрировало новые гуманистические цели советской социальной политики, совпадавшие с общемировыми тенденциями. В отличие от достижений в космосе и ядерной энергетике, где Советский Союз действительно был в 1957 году первым, в сфере типового домостроения он выглядел как «Ипримкнувшийкнимшепилов». Советские высшие партийные и государственные инстанции считали необходимым, как указывалось в постановлении, «в ближайшие 10–12 лет покончить в стране с недостатком в жилищах». Решить такую задачу казалось возможным с помощью жесткого соблюдения норм типового строительства.

Июльское постановление 1957 года можно считать законодательным оформлением жилищной реформы Хрущева и датой если не рождения, то, во всяком случае, зачатия «хрущевок». До этого шла «постановка эксперимента», «зачистка архитектурного пространства» с помощью своеобразной «архподготовки». «Начиная с 1958 г., — указывалось в постановлении, — в жилых строящихся домах, как в городах, так и в сельской местности, <необходимо> предусматривать экономичные благоустроенные квартиры для заселения одной семьей» (курсив мой. — Н. Л.). Властные органы в директивной форме нацелили Госстрой СССР на осуществление строительства «жилых домов… по типовым проектам» на основе новых норм высоты помещений в возводимых зданиях. В декабре 1957 года появилось отредактированное издание «Строительных норм и правил». В документе подтверждалось положение о возведении благоустроенных квартир для заселения одной семьей. Это было самым принципиальным новшеством, закрепленным в регламентирующих строительных документах. Но на уровне бытовой памяти наиболее важным кажется утверждение в измененных СНиПах предельной высоты потолков 2,5 метра. И это заслуга мема «хрущевка». Бойкое словечко, не имеющее перевода на другие языки, — кирпичик в фундаменте мифологемы об особом пути развития России на любом этапе ее истории.

Тоже из «Крокодила» (via Кашин), пишут, что это 1982 год.

Ну ок, из ста лучших книг XXI века по версии The New York Times читал три — «Дорогу», «Щегла» и «Станцию Одиннадцать». Еще три книги знаю по просмотренным экранизациям — «Искупление», «Облачный атлас» и «Последний самурай». Еще 15 книг проходят по статье «Знаю название и примерно представляю сюжет».

Забавно — в детстве и юности такие списки меня правда воодушевляли (сколько же я еще не посмотрел, не прочитал и не послушал, ну ничего, всё впереди!), а сегодня вызывают, скорее, легкое раздражение (блин, сколько же я уже не посмотрел, не прочитал и не послушал — и когда, спрашивается, этим заниматься?!). Но все равно — мои любопытство и любознательность пока работают, их у меня еще никто не отобрал.

https://www.nytimes.com/interactive/2024/books/best-books-21st-century.html

Узнал, что сын главы Красноярска — мой полный тёзка. Как оперный певец из Ульяновска, маркетолог из Самары, режиссер фильма «Девять сантиметров» из Питера, патентный поверенный из Перми и отчим футболиста Кокорина. Не без улыбки вспоминаю времена, когда новосибирскому редактору «портил вэнити сёрч» только один там московский политолог.

Самое главное — не воспринимать эту книгу как руководство к действию, потому что пили мы в те годы действительно ужасно.

https://knife.media/shagin/

Интервью про трезвенничество, а не про снятие картин Шагина с выставок, не подумайте.

Обожаю такое.

Очевидно же, что невозможно (да и незачем) не сравнивать ИП и ДД — не сериалы, а сюжеты и детали.

Кинжал из валирийской стали с пророчеством про Азора Ахая — это само собой. Когда Визерис его показывает Рейнире, первое, что думаешь, — это тот самый кинжал, которым хотели зарезать Брана, а потом Арья убила им Короля Ночи.

Когда я вижу залы Красного замка или улицы Королевской гавани, не могу не думать, что еще 175 лет — и всё это сгорит в драконьем огне по воле Дейенерис.

Когда Джекейрис в пятом эпизоде второго сезона решает заключить договор с Фреями, первое, что мы думаем — эй, никогда не нужно ни о чем договариваться с Фреями! А принц-то не в курсе, до Красной свадьбы еще полтора века.

Главное отличие ДД от ИП — книга «Пламя и кровь» завершена, и мы знаем, чем всё кончится, кто как и когда умрет. Да, я не удержался и прочитал саммари в интернете, но смотреть все равно интересно, и в этом тоже есть свой кайф.

И погибших на войне Таргариенов с Таргариенами драконов жалко — больше, чем всех прочих героев.

Это не только единственное событие всего действия, но и предвестник всеобщей катастрофы. Правда, происходит оно в каком-то закоулке общей встречи, никем не замеченное, никому, по сути, особенно не интересное. Как будто бы встречу эту специально для того и собрали, чтобы не заметить.

https://www.kommersant.ru/doc/6837606

Очень нравится мне weekendовская серия статей Ольги Федяниной про главные русские пьесы — и вообще, и больше, чем цикл статей о городах вашего любимого Григория Ревзина.

Брианна с детства мечтает стать рэп-звездой. Как папа, которого застрелили уличные банды. Мама после этого подсела на наркоту и надолго исчезла из жизни детей — была в рехабе. Теперь семья еле сводит концы с концами, и никто, разумеется, не желает, чтобы Бри повторила судьбу отца. Ее первый сингл внезапно становится хитом, но этот успех приносит проблемы, и теперь девушке нужно бороться со стереотипом «афроамериканка с неблагополучного района читает рэп — значит, сама наркоманка и бандитка, по-любому». Ну, или не бороться и отказаться от мечты.

Энджи Томас тоже раньше читала рэп и наверняка выросла в гетто, о которых теперь пишет young adult книжки. Конечно, она сама не раз сталкивалась с дискриминацией и расизмом, и нет ничего странного в том, что все романы чернокожей авторки — так или иначе о них. И в то же время «Я взлечу» — история о семье, друзьях, влюблённостях и проблемах в high school, понятная подросткам и бывшим подросткам любой расы и национальности. За это «всем понятное» мы и любим такие книги.

Ди-Найс помахивает папкой.

— Я все написал.

Значит, у нас совместная песня? Окей, кайф.

— Блин, а я торможу, — отвечаю я. — Пока не решила, что из своих задумок буду делать. Мне бы минут двадцать, я все напишу…

Суприм смеется, и за ним смеются остальные.

— Не надо, малышка, Ди все тебе написал.

Так, стоп. Тайм-аут.

— В смысле?

— Я уже слышал бит, — объясняет Ди-Найс. — Вчера все написал. И твои куплеты, и припев тоже.

— Он уже дал мне послушать, — говорит Суприм. — Говорю тебе, это огнище.

— Но я сама себе пишу тексты.

— Да ладно, — отмахивается Суприм, как будто я его, скажем, о самочувствии спросила. — Ди уже все за тебя сделал.

Он меня что, не слушает?

— Я сама за себя все сделаю!

Суприм снова хохочет, но в этот раз в смехе не слышно веселья. Кажется, он из-под очков всматривается всем в лица.

— Слыхали? Она сама за себя! — И без тени улыбки повторяет мне: — Я же сказал, Ди уже все сделал.

Ди-Найс отдает мне папку.

Я вчитываюсь, и это просто какое-то говнище.

— Я хреначу разрывными, врагу не будет мало, — бормочу я и сама не верю, что произношу это. — Меня в гетто кличут Месячными, все от меня текут… алым?

Да они что, издеваются?

— Скажи, огонь? — говорит Суприм.

Угу, адское пламя. Я почему-то вспоминаю мелкоту из «Кленовой рощи». Когда они читали мне строчки из «Я взлечу», мне было как-то не по себе. Я-то знала, что хотела сказать, но правильно ли поняли они?

А вот от мысли, что эти шестилетки будут твердить какое-нибудь «все от меня текут алым», меня начинает тошнить.

— Я не буду это записывать.

— Мы на пару минут отойдем, — говорит всем Суприм, берет меня за плечо и выводит в коридор. Едва за нами закрывается дверь, я стряхиваю его руку.

— Можете говорить что хотите, — предупреждаю я, — но я не собираюсь читать то, что писала не я, и уж точно мне нахер не надо читать то, что мне противно. Меня и так все обзывают бандюгой и крысой из гетто. А что после этой песни начнется?

Суприм медленно снимает очки. Честно, без понятия, чего ждать. Я раньше его без них не видела. Все время гадала, что он прячет: шрамы или, может, стеклянный глаз?.. Но на меня смотрят обыкновенные глубоко посаженные карие глаза.

— Я же говорил, положись на меня и не отсвечивай! — рычит он. — Ты хочешь все просрать в шаге от успеха?

Я отступаю, но не сдаюсь.

— Я в состоянии сама себе написать песню. Ди мне для этого не нужен. Хайп уже опозорил меня, когда спрашивал про текстовика. И что мне теперь, реально читать чужие тексты? Это охренеть как лицемерно.

Суприм сжимает кулаки.

— Малышка, — медленно произносит он, будто иначе до меня не дойдет, — ты попала в музыкальный бизнес. Ключевое слово — «бизнес». Здесь зарабатывают деньги. У этого мужчины, — он показывает на дверь студии, — бабла столько, что девать некуда. Наша цель, считай, совершить ограбление и унести сколько сможем. Просто запиши одну песню.

Я его услышала и почти поняла, но мотаю головой.

— Эта песня не про меня. Она мне не нравится.

— А быть нищей тебе, значит, нравится? Стоять в очередях за бесплатной едой? Ах, ты боишься, что станешь фальшивкой? Ладно, малышка, подгоню тебе корешей-бандитов, будет все по-настоящему. С твоим папкой прокатило.

— Чего?!

— Когда мы с Ло познакомились, он не был никаким бандитом, — говорит Суприм. — Только что в церковном хоре не пел. Пахал за копейки, чтобы прокормить твою маму и брата. Это я научил его читать про уличные темы. Это я надоумил его тусить с ПСами, чтобы не выглядеть фальшивкой. Но он, дурак, влез в это всерьез. А ты, — он обхватывает мое лицо ладонями, — будь поумнее него. Не забывай, что надо играть роль, а не вживаться в нее. И у нас с тобой получится все, что мы не успели с Ло.

Дедушка говорит, что глаза — зеркало души, и теперь я вдруг понимаю, что это правда. Увидев Суприма без очков, я наконец читаю в его глазах, кто я для него: папа, дубль второй.

Я отшатываюсь.

— Я пытаюсь помочь! — говорит он. — Я твой Моисей, и мы идем в землю обетованную! Хватит дуться, пошли делать деньги!

«Мы идем», «пошли». Это мне сейчас придется встать в кабинку. Это на меня будут смотреть и меня обсуждать. А не его.

В рубрике «Пересмотрел» — «Семь» Дэвида Финчера, жуткий неонуар о том, как Брэд Питт и Морган Фримен искали маньяка, изощренно убивающего горожан в соответствии с семью смертными грехами, от чревоугодия до гнева.

Моя главная ассоциация с ним до сих пор: моя подруга в 2001-м смотрела «Семь» после «Красоты по-американски» и не верила, что маньяк — Спейси: «Он хороший!»

Я запомнил «Семь» как кино, где всегда темно, даже днем, и только после пересмотра прочитал: так и было задумано, так и снимали.

Любопытно, как красиво стареют все финчеровские работы: вроде и видно, что 1995 год, актеры все моложе, опять же, и вместе с тем — «Семь» как будто вне времени, могли вообще в любом году снять. От «Исчезнувшей» или «Убийцы» те же ощущения.

А к семи смертным грехам у меня особая любовь. Году в 2006-м я в CITY Energy делал фичер, где их «изображали» разные новосибирцы (так, Кравцова была «гордыней»; где тот журнал, не знаю), а в 2018-м посвятил им шоу Science Stories. Богатая же тема, концептуальная, грех не обыграть!

Роберт Макколл «Первые люди на Луне», 1970