‍Сеанс. Лица. Нолан.

Гений или самый переоцененный режиссер последних десятилетий? Новатор или умелый фокусник? Одни его боготворят, другие демонстративно равнодушны. По правде сказать, мы сами до конца не понимаем, как к нему относиться. Одно точно: перед нами один из самых успешных кинематографистов XXI века, феномен которого нуждается в изучении.

Автор этой монографии — кинокритик и видеоэссеист Василий Покровский — решил взглянуть на фильмы Кристофера Нолана так, словно и не было никакого шума, титулов, споров и сборов. Словно перед нами невиданный режиссер невиданного кино.

Уже можно оформить предзаказ. Из печати книга выйдет в сентябре этого года — https://shop.seance.ru/faces-nolan

Очень жаль, что сериал «Новичок: Федералы», спин-офф «Новичка» с Нейтаном Филлионом, закрылся после первого сезона. Душевная и при этом остросюжетная история про Симону Кларк, поступившую в 48 лет на службу в спецотряд ФБР, продержалась всего 22 серии. Я с удовольствием посмотрел бы еще, люблю хорошие процедуралы.

В день проблем с телеграмом особенно важно узнать, ага.

— До 24 февраля 2022 года у тебя было амплуа одного из самых добрых кинокритиков, особенно когда речь шла о российском кино. Как же так получилось, что самый добрый кинокритик превратился в прокурора и выступает с обвинительной речью, обращенной против всего зрительского кинематографа, от Балабанова до Крыжовникова? 

— Можно одним словом отвечу? Накопилось.

Одна моя подруга у себя в фейсбуке как-то написала про самого доброго что-то недоброе, прокомментировав очередное мессианское суждение, и он не поленился написать ей в личку, что та его не поняла — и вот почему.

Примерно с тех пор не воспринимаю человека иначе, чем через фокус той истории. Накопилось, блядь, у него.

80-летний владелец антикварного магазина становится обладателем шкатулки, завезенной в Англию из Афганистана с очередной партией наркотиков. Когда старичка убьют, а вещица исчезнет, будет понятно, что дело совсем не в шкатулке, а в ее содержимом. Но героин членов «Клуба убийств по четвергам» не интересует: главное — установить, кто застрелил их старого друга.

После четвертого романа Ричард Осман официально поставил успешную серию на паузу и занимается другими персонажами («новый детективный дуэт свекра и невестки»). Не зря от «Ловушки для дьявола» остается ощущение последнего приключения. Даже не потому что один из полюбившихся нам героев умирает, и я плакал на этих страницах, легко представляя себе происходящее. Просто такое у этой книжки настроение. И пусть в убийствах из-за наркотрафика и межведомственных конфликтах, в кибермошенничестве и подделках произведений искусства (и Осман снова лихо пересекает в конце все параллельные линии!) достаточно драйва, возраст героев все равно превращает боевик в элегию.

— У каждого из нас имеются свои причины, — говорит Элизабет, — для того, чтобы прийти сегодня сюда. Митч, у вас украли героин и застрелили вашу «правую руку». Хотя, конечно, вы могли бы застрелить Дома Холта и сами.

— Я этого не делал, — возражает Митч Максвелл.

— Но кто-то же сделал, — замечает Лука Буттачи.

— Что ж, для того мы здесь и собрались, — кивает Ибрагим, — чтобы откровенно все обсудить.

— Лука, — говорит Элизабет, — вы также понесли финансовый убыток, хотя, с другой стороны, вас можно считать подозреваемым и в исчезновении героина, и в смерти...

— И надувной замок для детей, — перебивает Джойс, как только три официантки приносят закуски. — Дело, кстати, прибыльное. Мы могли бы брать по пятьдесят пенсов за вход.

— Два фунта за вход, — говорит Саманта Барнс.

— Полтора, — возражает Митч Максвелл. — Ну серьезно! Два фунта?

— Не смей так разговаривать с моей женой, — говорит Гарт, кивком выражая благодарность официантке.

— Категорическим требованием при посещении надувного замка должно быть отсутствие обуви, — высказывается Ибрагим. — Даже если есть страховка, мы должны...

— …в смерти Дома Холта от выстрела, — заканчивает фразу Элизабет, как только отходит последняя официантка.

— Я ни в кого не стрелял, — говорит Лука.

— Саманта и Гарт, — продолжает Элизабет. — Вы здесь, во-первых, благодаря вашему опыту в данной сфере. А во-вторых, потому, что вы солгали Джойс и Ибрагиму, когда говорили, что никогда не слышали о Доминике Холте.

— Мы лжем? Да ладно! — защищается Саманта. — Кто сказал?

— Так сказали Джойс и Ибрагим, и для меня этого вполне достаточно.

— Простите, но вы определенно лгали, — заявляет Джойс. — Жаль, я не заказала креветок, ваши выглядят очень аппетитно.

— И самое главное, ваш телефонный номер блокируется кодом 777, что встречается чрезвычайно редко, поэтому мы подозреваем, что днем накануне своего убийства Калдеш звонил именно вам.

— Держу пари, так же думают и Митч с Лукой, — говорит Саманта.

Двое мужчин кивают.

— Наши телефоны мы просто выбрасываем, — поясняет Митч.

— Вот почему мы хотели, чтобы вы пришли сюда, Саманта, — продолжает Элизабет. — Хотя мне в самом деле любопытно, почему вы приняли приглашение?

— Героина в партии на сто тысяч фунтов, и я готова поспорить, — говорит Саманта, — что мы могли бы организовать киоски, торгующие джемами и чатни.

— Да, и провести конкурс на лучший, — соглашается Джойс. — А судьей позвать местную знаменитость. Мы знакомы с Майком Вэгхорном, диктором новостей.

Официантка ставит на стол свежий кувшин с водой и уходит.

— И я готова поспорить, что кто-нибудь из присутствующих обязательно найдет этот героин, — возвращается к теме Саманта. — Мы с Гартом пришли посидеть, послушать и прикинуть, удастся ли нам получить какие-нибудь подсказки относительно того, где он находится.

— Чтобы потом украсть его самим, — поясняет Гарт. — Просто ради веселья — для нас это не такие уж большие деньги. Но поскольку я полагаю, что мы самые умные люди за этим столом, то шансы меня устраивают.

— Нина здесь, поскольку она последняя, как мы точно знаем, разговаривала с Калдешем. Это значит, что она одна из подозреваемых. Это легко можно обосновать, так что простите меня, дорогая.

— Я отнюдь не в обиде, — отзывается Нина. — Я бы чувствовала себя ущемленной, если бы меня не подозревали.

— Богдан же тут на случай, если кто-то из вас попытается нас убить, — продолжает Элизабет. — У меня, конечно, есть пистолет, но вас довольно много, так что лучше перестраховаться, чем потом жалеть.

— А еще я проголодался, — говорит Богдан, — и знал Калдеша.

— А как насчет вас четверых? — спрашивает Саманта. — Вы-то почему с нами? Что вам это дает?

— Что нам это дает? — переспрашивает Элизабет. — Кто-то убил друга моего мужа, и я готова поставить неплохие деньги на то, что этот кто-то сидит с нами за одним столом. Итак, не начать ли нам с самого начала? Ибрагим?

Ибрагим достает папку.

— Начнем с вас, мистер Максвелл. Откуда сюда привозят героин? Из Афганистана?

— И еще пивная палатка, — вмешивается Рон. — Посмотрим, дадут ли нам скидку на местное пиво.

Основные блюда поданы.

Даже не читавшие Шекспира понимают, что сюжет «Маскарада» без зазрений совести списан с «Отелло». Но, как учил нас Годар, важно не откуда вы что-то берете, а куда вы это берете.

https://www.kommersant.ru/doc/6848757

Осознал на четвертом сезоне, чем так цепляет этот сериал, особенно сегодня. Чернейший юмор, сатира на трампистов, пародия на Marvel и DC, кровь-кишки-расчлененка — нет, это всё тоже чудесно. Съезд конспирологов и летающие овцы-убийцы — это вообще отлично. Но. Уже когда в конце второго сезона начали взрываться головы, у меня появилось ощущение объективной обреченности какой бы то ни было попытки сопротивления злодеям в мире, где существуют Хоумлендер и Виктория Ньюман, неубиваемые, всесильные, способные убить вас в любую минуту. (Четвертый сезон показал, безусловно, что не такие уж и неубиваемые, но лучше бы не показывал.) Есть ли вообще смысл бороться и, шире, есть ли смысл в будущем, когда Зло не победить — в последнее время мрачно думаю об этом все чаще и чаще. (Скорее всего, это уже депрессия, которую я просто не хочу признавать.) При этом пацаны-то в «Пацанах», как мы видим, всё равно не сдаются и продолжают сражаться, несмотря ни на что. Полнейшие отморозки? Или подлинные герои? Возможно, и то, и другое.

В Переучрежденной России 2080-х, более полувека назад закрытой на Карантин от остального мира и продолжающей выплачивать миру репарации, царит культ шахмат. Всё потому что после войны было принято решение, что все беды от «токсичной» русской литературы и ее «тоталитарного потенциала», развивающего в людях имперское мышление. Шахматисты заменили литераторов на картах городов и в головах россиян. В школах вместо стихов Лермонтова учат наизусть партии Каспарова, и уже мало кто в Петербурге помнит, что канал Левенфиша когда-то был каналом Грибоедова. И все живут бедно, но счастливо. Аспирант Кирилл тоже вполне счастлив, пока не начинает подозревать, что всё — не то, чем кажется: либо прекрасной России будущего угрожает уничтожение, либо сама она — фикция.

Читая «Убывающий мир», думал, что у Алексея Конакова наверняка получится отличный фикшн. И вот, пожалуйста, «Табия тридцать два» — e2 ли не лучший русский роман года прямо сейчас.

(И отдельное спасибо автору за любовь к скобкам. (Я же их тоже люблю. (Очень!)))

А еще Кирилл чувствовал, что за ним установлено наблюдение.

Первый раз это случилось в тот памятный вечер, когда Броткин рассказал о табии тридцать два; Кирилл шел вдоль по Камской улице (возвращался домой) и внезапно понял (скорее ощутил нутром), что кто-то в отдалении ­сопровождает его. (Резко обернувшись, Кириллу удалось увидеть приземистую фигуру, которая поспешно свернула в подворотню.

Кто это мог быть? Что ему нужно?)

А через несколько дней с Финского залива подули холодные ветры, небо затянуло низкими серыми облаками, принялся сеять мелкий, скучный, нескончаемый дождь. Дождь усиливает паранойю. В стуке капель угадывались чьи-то ­крадущиеся шаги, в туманной мороси мерещились странные силуэты, и во время телефонных разговоров раздавались в трубке непонятные щелчки. Нервничая все больше, Кирилл стал передвигаться по городу хитрыми петляющими маршрутами; он завел привычку нырять в проходные дворы, перебегать дорогу в самых неожиданных местах, а еще полюбил сидеть целыми днями в кафе-клубе «Бареев» на углу Невского и Литейного проспектов. Из подвального окошка открывался прекрасный вид на перекресток — прохожие шли мимо под струями дождя, шлепали по огромным лужам, не зная, что за ними наблюдают, и это почему-то успокаивало Кирилла, давало ощущение минимального контроля над ситуацией. Он мог проводить в «Барееве» по шесть, по восемь часов кряду, потягивая дешевое пиво, бросая быстрые взгляды на новых посетителей, пристально всматриваясь в городской пейзаж за окном (надеясь отыскать ту приземистую фигуру, сопровождавшую его на Камской). Увы, дело было не только в том, что «Бареев» хорош как наблюдательный пункт; просто в какой-то момент Кириллу стало страшно оставаться одному в пустой комнате общежития.

Каисса, как завидовал Кирилл публике, веселившейся в кафе!

Эти люди ничего не знали и поэтому ничего не боялись; они наслаждались летней (пусть и дождливой) погодой, радостными (пусть и нелепыми) разговорами; они спорили, хвастались, флиртовали, пили чай и вино, назначали встречи, ждали друзей; они были счастливы. Вот три девушки (судя по всему, студентки кафедры промышленного дизайна) увлеченно обсуждают художественные стили шахматных фигур («— Все любят стаунтон, но как по мне, он уж слишком отдает викторианской Англией. — О да, пора возрождать стиль режанс! — Селенус ceteris paribus еще лучше режанса. — Не согласна, но вижу прогресс в твоих вкусах; полгода назад ты восхищалась барлейкорном и калвертом»). Чуть дальше, под пыльным фикусом, какой-то десятиклассник с жаром доказывает подруге, что шахматы — самый лучший медиум для изъявления чувств («— Раньше надо было искать слова, а ведь слова всегда врут, и ведут не туда, и, кроме того, стираются от постоянного употребления. Сегодня юноша уже не может сказать девушке: „Люблю тебя безумно“, потому что понимает, что она понимает (а она понимает, что он понимает), что подобные фразы — прерогатива пошляков. Но, хвала Каиссе, у нас есть шахматы. Если на первом свидании он играет с девушкой Королевский гамбит — все ясно без слов. — Да… Пожалуй, ты прав! Но что, если эта девушка не отвечает 1…e5, а уходит в полуоткрытые дебюты? — А-ха-ха, зависит от того, какой именно полуоткрытый дебют она выберет. Защита Каро — Канн говорит юноше: „Пойди умойся!“; Французская защита: „Я пока не решила“. — А если Скандинавская? — О, это все равно, что прошептать: „Возьми меня здесь сейчас же“. — М-м, может быть, сыграем партеечку?»). Какая-то странная теория, — думал Кирилл, невольно прислушиваясь, — впрочем, amantes sunt amentes. (И ему стало грустно от собственного одиночества: что там делает теперь Майя? какие выбирает дебюты, играя с Брянцевым?) А время тянулось среди чужих разговоров, чужих лиц, чужого смеха, и Кирилл, вместо того чтобы заниматься чем-то полезным, сидел, смотрел на дождь за окном, размышлял о судьбе шахмат после наступления «ничейной смерти» (ведь и крестики-нолики были когда-то интересной игрой, а теперь все знают, какие делать ходы, чтобы избежать поражения, и ­любая ­партия ­завершается вничью, и все кончено навсегда;

никому больше не нужны эти крестики-нолики).

Павел Дуров призывает бастардов в Драконий Камень.

Андрей Андреевич вырос как раз во время десятилетнего перерыва в деятельности бэнда. На сцене он меня увидел уже в подростковом возрасте и был очень удивлен, что папа у него, оказывается, вот какой.

https://knife.media/mashnins-beat/

Ого, автор песни «Я приду поплясать на ваших грёбаных могилах» (что ее написал не Егор Летов, знаю от Риты Мошкиной, исполнявшей ее на своих концертах), оказывается, работает в журнале «5 колесо» замглавредом.

Государственное насилие дошло до того, что врагов теперь находили даже там, где раньше видели только примитивность и невежество.

https://gorky.media/fragments/ivan-ubil-svoyu-pervuyu-nerpu-v-desyat-let/

Джулия Уортинг, механик в отделе художественной литературы в Министерстве правды, передает (насмешки ради и злосекса для) написанную ей девушкой записку «Я вас люблю» своему коллеге из отдела документации Уинстону Смиту, которого она называет про себя Старый Зануда Смит. Дальше происходят события, про которые все мы знаем из романа «1984», но писательница Сандра Ньюман помогает нам посмотреть на них с другого ракурса: глазами Джулии.

Римейк (или спин-офф?) великой книги, официально одобренный наследниками Джорджа Оруэлла, местами похож на фанфик, но на фанфик выдающийся. Даже если сопротивляешься — затягивает. Лучшие сцены связаны как раз со знакомыми фрагментами (в переводе Виктора Голышева), показанными немного иначе. Это одновременно смешные («К тому времени Уинстон, естественно, убедил себя в том, что это его идея») и страшные (в комнате 101 Джулия пережила пытку крысами в отличие от Смита) постмодернистские штуки, люблю такие. Называть «Джулию» фем-версией «1984» я бы не стал, но книга, конечно, важная.

У родителей Джулии, старых революционеров, партийный стаж был дольше, чем у Старшего Брата. Ее мать, Клара, вела свой род от бывшей аристократии. Росла она в уилтширском поместье, с малых лет читала Теннисона и каталась верхом на пони; в свой срок была представлена королю на балу королевы Шарлотты. Впервые в жизни Клара проявила характер, заявив, что будет поступать в Оксфорд, на факультет классической филологии. Там она познакомилась с будущим отцом Джулии. Они вместе стали молодыми партийными кадрами; разрешение на брак получили у секретаря своего отделения. Потом грянула революция, которая отобрала у нее и земли, и древнегреческий язык, но Клара ее не разлюбила и поначалу продолжала ходить на все демонстрации с охапками красных гвоздик. Она защищала совершенные на ранних этапах преступления партии: поджог парламента, резню в Сандхерсте, убийства обеих принцесс. Даже когда партия вынесла приговор ее мужу, Клара винила его самого.

Этот эпизод она описывала весьма неохотно и пренебрежительно. По причине слабого здоровья Майкл сделался брюзглив, отчего конфликтовал со всеми, везде и всюду.

— Мнил себя поборником принципов, последним честным человеком. Ну и кому это понравится?

За его непреклонность их сослали в Кент, но он и там продолжал рассылать в газеты язвительные письма о неправильном уклоне партии; за такую блажь его в конце концов повесили на улице перед полицейским участком в Мейдстоне, обязав присутствовать при казни его жену с ребенком. Крошка Джулия кричала и рвалась к отцу, а тот давно уж был мертв.

— Ну что ж... — говаривала Клара. — Видимо, ему стало легче, когда он снял с души такой камень.

Самые ранние воспоминания Джулии были связаны с Мейдстоном, который в то время служил местом политической ссылки. В круг друзей Клары входили те, кого сослали по самым разным причинам: один держал дома словарь немецкого языка, другой не надел красное на первомайскую демонстрацию, третий на соревнованиях по бегу обогнал сына партийного босса, кто-то написал пейзаж, в котором некий критик признал Евразию, кто-то проглядел опечатку, вследствие которой «Старший Брат» превратился в «Старший Брак». Всем ссыльным предписывалось носить на рукаве белую повязку, которая должна была указывать на совершенное преступление. В наличии, однако, имелись повязки только одного образца — для саботажников, с изображением деревянного башмака-сабо; такие повязки все и носили. За это горожане звали ссыльных «сабо» или «башмаками». Большинство составляли социалисты всех мастей, которые в глубине души рассматривали преступления ближних как провинности, несовместимые со званием истинного партийца, а свои собственные беды объясняли досадным недоразумением.

«Башмаки» постоянно собирались для обсуждений, которые заменили им деятельность как таковую. Обсуждали военные действия и партийный курс. Обсуждали декадентский материализм, ложную диалектику и мелкобуржуазный инфантилизм. Обсуждали навязанный им неквалифицированный труд и соглашались, что здесь они впустую растрачивают свои способности, хотя и получают исчерпывающее представление о нуждах рабочих, а значит, накапливают немалый познавательный опыт. Обсуждали свои прошения о восстановлении в правах, обсуждали еженедельные очереди в полицейском участке, где приходилось отмечаться, обсуждали поездку со своим незадачливым приятелем на вокзал и проводы того «на поселение». Обсуждали с таким пылом, словно обсуждения стали главным делом их жизни, которое при добросовестном исполнении позволит решить все проблемы мирового уровня.

По выходным они устраивали вечеринки, на которых не только беседовали, но и танцевали под граммофон или пели под гитару. Эти вечеринки отличались роскошным угощением, которое позже вспоминалось Джулии как нечто невероятное. Не странно ли, что Клара когда-то вымачивала три куриные тушки в сливках с пряными травами, а потом жарила их с инжиром? Не менее странным был фоновый шум: голоса полусотни людей, спорящих, смеющихся, танцующих. Это был первобытный веселый гомон, какого Джулия больше никогда не слышала, ни в общецентрах, ни даже на проводах отбывающих на фронт солдат.

Начал читать «Фрэнк Синатра простудился и другие истории» — сборник очерков 92-летнего Гэя Тализа, составленный Егором Мостовщиковым и выпущенный издательством Individuum.

Теория нескольких рукопожатий в действии: я знаком с Егором, а он знаком с Тализом. В предисловии Мостовщиков пишет: «”Господина Плохие новости” Тализ называет своим лучшим текстом; это его единственная работа, которая была опубликована на русском языке — в номере российского Esquire (был такой), посвященном его 10-летию, при моем участии».

О, думаю, прикольно, этот номер у меня же как раз сохранился. Беру журнал со стеллажа, листаю и не нахожу там Тализа. Ладно, смутно помню, что правда читал в Esquire этот текст, Егор наверняка просто ошибся номером. Но точно ли это его единственная работа, до этого выходившая на русском? А как же «Антология новой журналистики», изданная в 2008-м «Амфорой»? Беру её с другой полки, открываю и читаю — «Нежная душа Джошуа Логана» Гэя Талеса.

Скучаю по времени, когда работал в журналистике сам. Крутым был!

Поменял мнение насчет лучшей песни на пластинке, расслушав «Батальное полотно». И странно, что это Кучеренко, а не Ткаченко, потому что песня-то антивоенная. И прекрасная иллюстрация того, как можно относиться к созданию кавера: на первоисточник песня не похожа, аранжировка делает ее другой, самостоятельной песней (сравним, скажем, с примитивным кавером Ваенги). Клавишные, бэк-вокал, гитары работают ровно как надо, и каждый раз, когда Максим пропевает «…Как перед войною», «…Все они поэты», «…Лишь земля и небо», мне становится страшно. И кода, потрясающая кода словно возносит нас в те самые небеса — вместе с императором, флигель-адъютантами и всеми генералами. Потому что все там будем.