В Переучрежденной России 2080-х, более полувека назад закрытой на Карантин от остального мира и продолжающей выплачивать миру репарации, царит культ шахмат. Всё потому что после войны было принято решение, что все беды от «токсичной» русской литературы и ее «тоталитарного потенциала», развивающего в людях имперское мышление. Шахматисты заменили литераторов на картах городов и в головах россиян. В школах вместо стихов Лермонтова учат наизусть партии Каспарова, и уже мало кто в Петербурге помнит, что канал Левенфиша когда-то был каналом Грибоедова. И все живут бедно, но счастливо. Аспирант Кирилл тоже вполне счастлив, пока не начинает подозревать, что всё — не то, чем кажется: либо прекрасной России будущего угрожает уничтожение, либо сама она — фикция.

Читая «Убывающий мир», думал, что у Алексея Конакова наверняка получится отличный фикшн. И вот, пожалуйста, «Табия тридцать два» — e2 ли не лучший русский роман года прямо сейчас.

(И отдельное спасибо автору за любовь к скобкам. (Я же их тоже люблю. (Очень!)))

А еще Кирилл чувствовал, что за ним установлено наблюдение.

Первый раз это случилось в тот памятный вечер, когда Броткин рассказал о табии тридцать два; Кирилл шел вдоль по Камской улице (возвращался домой) и внезапно понял (скорее ощутил нутром), что кто-то в отдалении ­сопровождает его. (Резко обернувшись, Кириллу удалось увидеть приземистую фигуру, которая поспешно свернула в подворотню.

Кто это мог быть? Что ему нужно?)

А через несколько дней с Финского залива подули холодные ветры, небо затянуло низкими серыми облаками, принялся сеять мелкий, скучный, нескончаемый дождь. Дождь усиливает паранойю. В стуке капель угадывались чьи-то ­крадущиеся шаги, в туманной мороси мерещились странные силуэты, и во время телефонных разговоров раздавались в трубке непонятные щелчки. Нервничая все больше, Кирилл стал передвигаться по городу хитрыми петляющими маршрутами; он завел привычку нырять в проходные дворы, перебегать дорогу в самых неожиданных местах, а еще полюбил сидеть целыми днями в кафе-клубе «Бареев» на углу Невского и Литейного проспектов. Из подвального окошка открывался прекрасный вид на перекресток — прохожие шли мимо под струями дождя, шлепали по огромным лужам, не зная, что за ними наблюдают, и это почему-то успокаивало Кирилла, давало ощущение минимального контроля над ситуацией. Он мог проводить в «Барееве» по шесть, по восемь часов кряду, потягивая дешевое пиво, бросая быстрые взгляды на новых посетителей, пристально всматриваясь в городской пейзаж за окном (надеясь отыскать ту приземистую фигуру, сопровождавшую его на Камской). Увы, дело было не только в том, что «Бареев» хорош как наблюдательный пункт; просто в какой-то момент Кириллу стало страшно оставаться одному в пустой комнате общежития.

Каисса, как завидовал Кирилл публике, веселившейся в кафе!

Эти люди ничего не знали и поэтому ничего не боялись; они наслаждались летней (пусть и дождливой) погодой, радостными (пусть и нелепыми) разговорами; они спорили, хвастались, флиртовали, пили чай и вино, назначали встречи, ждали друзей; они были счастливы. Вот три девушки (судя по всему, студентки кафедры промышленного дизайна) увлеченно обсуждают художественные стили шахматных фигур («— Все любят стаунтон, но как по мне, он уж слишком отдает викторианской Англией. — О да, пора возрождать стиль режанс! — Селенус ceteris paribus еще лучше режанса. — Не согласна, но вижу прогресс в твоих вкусах; полгода назад ты восхищалась барлейкорном и калвертом»). Чуть дальше, под пыльным фикусом, какой-то десятиклассник с жаром доказывает подруге, что шахматы — самый лучший медиум для изъявления чувств («— Раньше надо было искать слова, а ведь слова всегда врут, и ведут не туда, и, кроме того, стираются от постоянного употребления. Сегодня юноша уже не может сказать девушке: „Люблю тебя безумно“, потому что понимает, что она понимает (а она понимает, что он понимает), что подобные фразы — прерогатива пошляков. Но, хвала Каиссе, у нас есть шахматы. Если на первом свидании он играет с девушкой Королевский гамбит — все ясно без слов. — Да… Пожалуй, ты прав! Но что, если эта девушка не отвечает 1…e5, а уходит в полуоткрытые дебюты? — А-ха-ха, зависит от того, какой именно полуоткрытый дебют она выберет. Защита Каро — Канн говорит юноше: „Пойди умойся!“; Французская защита: „Я пока не решила“. — А если Скандинавская? — О, это все равно, что прошептать: „Возьми меня здесь сейчас же“. — М-м, может быть, сыграем партеечку?»). Какая-то странная теория, — думал Кирилл, невольно прислушиваясь, — впрочем, amantes sunt amentes. (И ему стало грустно от собственного одиночества: что там делает теперь Майя? какие выбирает дебюты, играя с Брянцевым?) А время тянулось среди чужих разговоров, чужих лиц, чужого смеха, и Кирилл, вместо того чтобы заниматься чем-то полезным, сидел, смотрел на дождь за окном, размышлял о судьбе шахмат после наступления «ничейной смерти» (ведь и крестики-нолики были когда-то интересной игрой, а теперь все знают, какие делать ходы, чтобы избежать поражения, и ­любая ­партия ­завершается вничью, и все кончено навсегда;

никому больше не нужны эти крестики-нолики).

Павел Дуров призывает бастардов в Драконий Камень.

Андрей Андреевич вырос как раз во время десятилетнего перерыва в деятельности бэнда. На сцене он меня увидел уже в подростковом возрасте и был очень удивлен, что папа у него, оказывается, вот какой.

https://knife.media/mashnins-beat/

Ого, автор песни «Я приду поплясать на ваших грёбаных могилах» (что ее написал не Егор Летов, знаю от Риты Мошкиной, исполнявшей ее на своих концертах), оказывается, работает в журнале «5 колесо» замглавредом.

Государственное насилие дошло до того, что врагов теперь находили даже там, где раньше видели только примитивность и невежество.

https://gorky.media/fragments/ivan-ubil-svoyu-pervuyu-nerpu-v-desyat-let/

Джулия Уортинг, механик в отделе художественной литературы в Министерстве правды, передает (насмешки ради и злосекса для) написанную ей девушкой записку «Я вас люблю» своему коллеге из отдела документации Уинстону Смиту, которого она называет про себя Старый Зануда Смит. Дальше происходят события, про которые все мы знаем из романа «1984», но писательница Сандра Ньюман помогает нам посмотреть на них с другого ракурса: глазами Джулии.

Римейк (или спин-офф?) великой книги, официально одобренный наследниками Джорджа Оруэлла, местами похож на фанфик, но на фанфик выдающийся. Даже если сопротивляешься — затягивает. Лучшие сцены связаны как раз со знакомыми фрагментами (в переводе Виктора Голышева), показанными немного иначе. Это одновременно смешные («К тому времени Уинстон, естественно, убедил себя в том, что это его идея») и страшные (в комнате 101 Джулия пережила пытку крысами в отличие от Смита) постмодернистские штуки, люблю такие. Называть «Джулию» фем-версией «1984» я бы не стал, но книга, конечно, важная.

У родителей Джулии, старых революционеров, партийный стаж был дольше, чем у Старшего Брата. Ее мать, Клара, вела свой род от бывшей аристократии. Росла она в уилтширском поместье, с малых лет читала Теннисона и каталась верхом на пони; в свой срок была представлена королю на балу королевы Шарлотты. Впервые в жизни Клара проявила характер, заявив, что будет поступать в Оксфорд, на факультет классической филологии. Там она познакомилась с будущим отцом Джулии. Они вместе стали молодыми партийными кадрами; разрешение на брак получили у секретаря своего отделения. Потом грянула революция, которая отобрала у нее и земли, и древнегреческий язык, но Клара ее не разлюбила и поначалу продолжала ходить на все демонстрации с охапками красных гвоздик. Она защищала совершенные на ранних этапах преступления партии: поджог парламента, резню в Сандхерсте, убийства обеих принцесс. Даже когда партия вынесла приговор ее мужу, Клара винила его самого.

Этот эпизод она описывала весьма неохотно и пренебрежительно. По причине слабого здоровья Майкл сделался брюзглив, отчего конфликтовал со всеми, везде и всюду.

— Мнил себя поборником принципов, последним честным человеком. Ну и кому это понравится?

За его непреклонность их сослали в Кент, но он и там продолжал рассылать в газеты язвительные письма о неправильном уклоне партии; за такую блажь его в конце концов повесили на улице перед полицейским участком в Мейдстоне, обязав присутствовать при казни его жену с ребенком. Крошка Джулия кричала и рвалась к отцу, а тот давно уж был мертв.

— Ну что ж... — говаривала Клара. — Видимо, ему стало легче, когда он снял с души такой камень.

Самые ранние воспоминания Джулии были связаны с Мейдстоном, который в то время служил местом политической ссылки. В круг друзей Клары входили те, кого сослали по самым разным причинам: один держал дома словарь немецкого языка, другой не надел красное на первомайскую демонстрацию, третий на соревнованиях по бегу обогнал сына партийного босса, кто-то написал пейзаж, в котором некий критик признал Евразию, кто-то проглядел опечатку, вследствие которой «Старший Брат» превратился в «Старший Брак». Всем ссыльным предписывалось носить на рукаве белую повязку, которая должна была указывать на совершенное преступление. В наличии, однако, имелись повязки только одного образца — для саботажников, с изображением деревянного башмака-сабо; такие повязки все и носили. За это горожане звали ссыльных «сабо» или «башмаками». Большинство составляли социалисты всех мастей, которые в глубине души рассматривали преступления ближних как провинности, несовместимые со званием истинного партийца, а свои собственные беды объясняли досадным недоразумением.

«Башмаки» постоянно собирались для обсуждений, которые заменили им деятельность как таковую. Обсуждали военные действия и партийный курс. Обсуждали декадентский материализм, ложную диалектику и мелкобуржуазный инфантилизм. Обсуждали навязанный им неквалифицированный труд и соглашались, что здесь они впустую растрачивают свои способности, хотя и получают исчерпывающее представление о нуждах рабочих, а значит, накапливают немалый познавательный опыт. Обсуждали свои прошения о восстановлении в правах, обсуждали еженедельные очереди в полицейском участке, где приходилось отмечаться, обсуждали поездку со своим незадачливым приятелем на вокзал и проводы того «на поселение». Обсуждали с таким пылом, словно обсуждения стали главным делом их жизни, которое при добросовестном исполнении позволит решить все проблемы мирового уровня.

По выходным они устраивали вечеринки, на которых не только беседовали, но и танцевали под граммофон или пели под гитару. Эти вечеринки отличались роскошным угощением, которое позже вспоминалось Джулии как нечто невероятное. Не странно ли, что Клара когда-то вымачивала три куриные тушки в сливках с пряными травами, а потом жарила их с инжиром? Не менее странным был фоновый шум: голоса полусотни людей, спорящих, смеющихся, танцующих. Это был первобытный веселый гомон, какого Джулия больше никогда не слышала, ни в общецентрах, ни даже на проводах отбывающих на фронт солдат.

Начал читать «Фрэнк Синатра простудился и другие истории» — сборник очерков 92-летнего Гэя Тализа, составленный Егором Мостовщиковым и выпущенный издательством Individuum.

Теория нескольких рукопожатий в действии: я знаком с Егором, а он знаком с Тализом. В предисловии Мостовщиков пишет: «”Господина Плохие новости” Тализ называет своим лучшим текстом; это его единственная работа, которая была опубликована на русском языке — в номере российского Esquire (был такой), посвященном его 10-летию, при моем участии».

О, думаю, прикольно, этот номер у меня же как раз сохранился. Беру журнал со стеллажа, листаю и не нахожу там Тализа. Ладно, смутно помню, что правда читал в Esquire этот текст, Егор наверняка просто ошибся номером. Но точно ли это его единственная работа, до этого выходившая на русском? А как же «Антология новой журналистики», изданная в 2008-м «Амфорой»? Беру её с другой полки, открываю и читаю — «Нежная душа Джошуа Логана» Гэя Талеса.

Скучаю по времени, когда работал в журналистике сам. Крутым был!

Поменял мнение насчет лучшей песни на пластинке, расслушав «Батальное полотно». И странно, что это Кучеренко, а не Ткаченко, потому что песня-то антивоенная. И прекрасная иллюстрация того, как можно относиться к созданию кавера: на первоисточник песня не похожа, аранжировка делает ее другой, самостоятельной песней (сравним, скажем, с примитивным кавером Ваенги). Клавишные, бэк-вокал, гитары работают ровно как надо, и каждый раз, когда Максим пропевает «…Как перед войною», «…Все они поэты», «…Лишь земля и небо», мне становится страшно. И кода, потрясающая кода словно возносит нас в те самые небеса — вместе с императором, флигель-адъютантами и всеми генералами. Потому что все там будем.

В рубрике «Пересмотрел» — «Окно в Париж» (1993) о том, как жители петербургской квартиры в Спасском переулке обнаруживают в одной из комнат открывающийся раз в 20 лет портал во Францию. Пока предприимчивые работяги тащут из Парижа в Питер всё, что плохо лежит, считая, что русские люди это заслужили («А кто их от татаро-монголов прикрывал? Пока мы их двести лет сдерживали, эти-то здесь развивались»), главному герою, учителю музыки, которого уволили из бизнес-лицея имени Саввы Морозова (вместо картин на стенах — реплики банкнот в рамках), удается найти в Париже любовь в лице таксидермистки, на чью мансарду выходил портал.

Премьера на Берлинале, прокат в США, потенциальный шанс выйти на «Оскар» (но Россия выдвинула Михалкова, он и победил) — Юрий Мамин снял гениальную комедию, «портрет времени, когда наши соотечественники здесь жить не хотели, а там не могли». Чудесный герой Сергея Дрейдена, несмотря ни на что, верит в будущее страны — в этом главный посыл картины.

Уже год ее вспоминаю, мечтая об окне в Прагу.

Нет, они всё-таки издеваются. Весь второй сезон мы ждали, что в финале грядут битва в Глотке и сражение за Харренхолл. И что в итоге? Ждите третьего, а то и четвертого. Нет, ну какие сволочи!