У родителей Джулии, старых революционеров, партийный стаж был дольше, чем у Старшего Брата. Ее мать, Клара, вела свой род от бывшей аристократии. Росла она в уилтширском поместье, с малых лет читала Теннисона и каталась верхом на пони; в свой срок была представлена королю на балу королевы Шарлотты. Впервые в жизни Клара проявила характер, заявив, что будет поступать в Оксфорд, на факультет классической филологии. Там она познакомилась с будущим отцом Джулии. Они вместе стали молодыми партийными кадрами; разрешение на брак получили у секретаря своего отделения. Потом грянула революция, которая отобрала у нее и земли, и древнегреческий язык, но Клара ее не разлюбила и поначалу продолжала ходить на все демонстрации с охапками красных гвоздик. Она защищала совершенные на ранних этапах преступления партии: поджог парламента, резню в Сандхерсте, убийства обеих принцесс. Даже когда партия вынесла приговор ее мужу, Клара винила его самого.

Этот эпизод она описывала весьма неохотно и пренебрежительно. По причине слабого здоровья Майкл сделался брюзглив, отчего конфликтовал со всеми, везде и всюду.

— Мнил себя поборником принципов, последним честным человеком. Ну и кому это понравится?

За его непреклонность их сослали в Кент, но он и там продолжал рассылать в газеты язвительные письма о неправильном уклоне партии; за такую блажь его в конце концов повесили на улице перед полицейским участком в Мейдстоне, обязав присутствовать при казни его жену с ребенком. Крошка Джулия кричала и рвалась к отцу, а тот давно уж был мертв.

— Ну что ж... — говаривала Клара. — Видимо, ему стало легче, когда он снял с души такой камень.

Самые ранние воспоминания Джулии были связаны с Мейдстоном, который в то время служил местом политической ссылки. В круг друзей Клары входили те, кого сослали по самым разным причинам: один держал дома словарь немецкого языка, другой не надел красное на первомайскую демонстрацию, третий на соревнованиях по бегу обогнал сына партийного босса, кто-то написал пейзаж, в котором некий критик признал Евразию, кто-то проглядел опечатку, вследствие которой «Старший Брат» превратился в «Старший Брак». Всем ссыльным предписывалось носить на рукаве белую повязку, которая должна была указывать на совершенное преступление. В наличии, однако, имелись повязки только одного образца — для саботажников, с изображением деревянного башмака-сабо; такие повязки все и носили. За это горожане звали ссыльных «сабо» или «башмаками». Большинство составляли социалисты всех мастей, которые в глубине души рассматривали преступления ближних как провинности, несовместимые со званием истинного партийца, а свои собственные беды объясняли досадным недоразумением.

«Башмаки» постоянно собирались для обсуждений, которые заменили им деятельность как таковую. Обсуждали военные действия и партийный курс. Обсуждали декадентский материализм, ложную диалектику и мелкобуржуазный инфантилизм. Обсуждали навязанный им неквалифицированный труд и соглашались, что здесь они впустую растрачивают свои способности, хотя и получают исчерпывающее представление о нуждах рабочих, а значит, накапливают немалый познавательный опыт. Обсуждали свои прошения о восстановлении в правах, обсуждали еженедельные очереди в полицейском участке, где приходилось отмечаться, обсуждали поездку со своим незадачливым приятелем на вокзал и проводы того «на поселение». Обсуждали с таким пылом, словно обсуждения стали главным делом их жизни, которое при добросовестном исполнении позволит решить все проблемы мирового уровня.

По выходным они устраивали вечеринки, на которых не только беседовали, но и танцевали под граммофон или пели под гитару. Эти вечеринки отличались роскошным угощением, которое позже вспоминалось Джулии как нечто невероятное. Не странно ли, что Клара когда-то вымачивала три куриные тушки в сливках с пряными травами, а потом жарила их с инжиром? Не менее странным был фоновый шум: голоса полусотни людей, спорящих, смеющихся, танцующих. Это был первобытный веселый гомон, какого Джулия больше никогда не слышала, ни в общецентрах, ни даже на проводах отбывающих на фронт солдат.

Начал читать «Фрэнк Синатра простудился и другие истории» — сборник очерков 92-летнего Гэя Тализа, составленный Егором Мостовщиковым и выпущенный издательством Individuum.

Теория нескольких рукопожатий в действии: я знаком с Егором, а он знаком с Тализом. В предисловии Мостовщиков пишет: «”Господина Плохие новости” Тализ называет своим лучшим текстом; это его единственная работа, которая была опубликована на русском языке — в номере российского Esquire (был такой), посвященном его 10-летию, при моем участии».

О, думаю, прикольно, этот номер у меня же как раз сохранился. Беру журнал со стеллажа, листаю и не нахожу там Тализа. Ладно, смутно помню, что правда читал в Esquire этот текст, Егор наверняка просто ошибся номером. Но точно ли это его единственная работа, до этого выходившая на русском? А как же «Антология новой журналистики», изданная в 2008-м «Амфорой»? Беру её с другой полки, открываю и читаю — «Нежная душа Джошуа Логана» Гэя Талеса.

Скучаю по времени, когда работал в журналистике сам. Крутым был!

Поменял мнение насчет лучшей песни на пластинке, расслушав «Батальное полотно». И странно, что это Кучеренко, а не Ткаченко, потому что песня-то антивоенная. И прекрасная иллюстрация того, как можно относиться к созданию кавера: на первоисточник песня не похожа, аранжировка делает ее другой, самостоятельной песней (сравним, скажем, с примитивным кавером Ваенги). Клавишные, бэк-вокал, гитары работают ровно как надо, и каждый раз, когда Максим пропевает «…Как перед войною», «…Все они поэты», «…Лишь земля и небо», мне становится страшно. И кода, потрясающая кода словно возносит нас в те самые небеса — вместе с императором, флигель-адъютантами и всеми генералами. Потому что все там будем.

В рубрике «Пересмотрел» — «Окно в Париж» (1993) о том, как жители петербургской квартиры в Спасском переулке обнаруживают в одной из комнат открывающийся раз в 20 лет портал во Францию. Пока предприимчивые работяги тащут из Парижа в Питер всё, что плохо лежит, считая, что русские люди это заслужили («А кто их от татаро-монголов прикрывал? Пока мы их двести лет сдерживали, эти-то здесь развивались»), главному герою, учителю музыки, которого уволили из бизнес-лицея имени Саввы Морозова (вместо картин на стенах — реплики банкнот в рамках), удается найти в Париже любовь в лице таксидермистки, на чью мансарду выходил портал.

Премьера на Берлинале, прокат в США, потенциальный шанс выйти на «Оскар» (но Россия выдвинула Михалкова, он и победил) — Юрий Мамин снял гениальную комедию, «портрет времени, когда наши соотечественники здесь жить не хотели, а там не могли». Чудесный герой Сергея Дрейдена, несмотря ни на что, верит в будущее страны — в этом главный посыл картины.

Уже год ее вспоминаю, мечтая об окне в Прагу.

Нет, они всё-таки издеваются. Весь второй сезон мы ждали, что в финале грядут битва в Глотке и сражение за Харренхолл. И что в итоге? Ждите третьего, а то и четвертого. Нет, ну какие сволочи!

50 лет назад в этот день Филипп Пети прошелся по канату между «башнями-близнецами» в Нью-Йорке. Этой прогулке посвящен хороший фильм «Прогулка» (Земекиса, не Учителя) с Гордоном-Левиттом в главной роли. Пети 13 августа исполнится 75, башен уже 23 года как нет.

Однажды 13-летний Джонатан Андерссон вернулся из школы, поднялся на чердак и повесился. Двадцать лет спустя 13-летний Джоэль Лундмарк, живущий через улицу от Андерссонов, проникает в Заброшенный Дом и узнает его криповые секреты. Он становится одержимым тайной самоубийства Джонатана, планирует победить в конкурсе сочинений с рассказом о нем и не замечает, как, ссорясь с друзьями, сестрой и мамой, сам превращается в такого подростка, который может в один прекрасный день решиться покончить с собой.

«Дом напротив» Алекса Хариди с первых же глав вызывает зудящую тревожность, и начинает казаться, что автора зовут «скандинавским Кингом» очень даже заслуженно. Да, тут много намеков на мистику, но разгадки оказываются до боли прозаическими и, честно говоря, не менее жуткими. Я, по крайней мере, до последних страниц книги не представлял, чем всё кончится, и был готов к любому финалу. Чем больше таких книг о подростках и для подростков прочтут родители, тем больше шансов, что они могут найти способ понять своих детей.

Джоэль разложил газеты и посмотрел на даты. Все были за 1992-й, последние три месяца. Он разложил их в хронологическом порядке и увидел, что газета выходила три раза в неделю: по понедельником, средам и пятницам. Он отыскал 19 октября. Это был понедельник. Джонатан повесился в понедельник.

Этот номер газеты Джоэля не интересовал — в нем могло быть написано только о том, что произошло восемнадцатого и раньше. Вместо него он взял следующий — среда, 21-е — и начал читать.

На первой странице о Джонатане не было ни слова. Гвоздём номера стала статья о загрязнении окружающей среды в районе закрывшегося консервного завода. На второй странице размещалась редакторская колонка, и даже там речь шла о загрязнении. Третья страница пестрела одними лишь объявлениями, а на четвёртой оказалась заметка о поваленных надгробиях на церковном кладбище. Пастор был зол и подавлен, но не считал, что это дело рук сатанистов; скорее, либо подростков, которые не знают, чем заняться, либо отчаявшихся родственников.

На пятой странице шло продолжение статьи про загрязнение окружающей среды. На шестой и седьмой — снова объявления. На восьмой и девятой страницах размещалась большая статья про какую-то тётку, которая открыла в гостиной собственного дома музей вышитых скатертей, доставшихся ей по наследству. Текст был проиллюстрирован фотографиями двух скатертей с вышитыми на них пословицами, которые Джоэль не то что никогда не слышал, но даже не понял, о чём они. «Хорошо вырезать трубку, сидя в тростнике», — гласила первая пословица. «Из разных нитей получится кривой шов», — гласила вторая.

Он перевернул страницу и наткнулся на фото, которое заняло всю десятую полосу. Та же самая тётка позировала в кадре, держа свою любимую скатерть. Изящным шрифтом, летевшим по расшитой цветами ткани, было вышито: «Молодой умереть может, старый умереть должен».

Джоэль подумал, что Джонатан был молод, а тётка была стара и что она ещё жила, когда Джонатан был уже мёртв.

Потом он подумал, что газете больше двадцати лет и что даже этой тётки, скорее всего, сейчас уже нет на белом свете. Он поторопился перевернуть страницу и увидел два столбца объявлений и раздел спортивных новостей; просмотрел их все, и нигде ни слова не было о Джонатане. Джоэль пролистал до последней страницы: ещё объявления, письма, кроссворд, интервью с почтальоном, который уходил на пенсию, и на десерт — программа передач.

Здесь не было ни слова о чьей-либо смерти, если не считать скатерти «Молодой умереть может, старый умереть должен».

* * *

Джоэль просмотрел все газеты, тридцать восемь штук. Он уже давно махнул рукой на ланч и урок музыки.

К тому моменту, когда он отложил в сторону последнюю газету — среда, 30 декабря, — он махнул рукой даже на урок биологии.

Джоэль был сбит с толку и злился, только не знал на кого.

На всех. И ни на кого конкретно.

Почему здесь нет ничего о Джонатане?

Почему вместо сообщения о его смерти здесь напечатаны статьи и заметки, которые и гроша ломаного не стоят? Спрашивается, в чём назначение газеты? Писать о важных вещах. Получается, кто-то в этой дурацкой газетёнке решил, что Джонатан не был важным, и вот на этого-то человека Джоэль и злился.

Но потом он вспомнил слова старика о том, будто бы здесь что-то есть о Джонатане. Что же конкретно он говорил... «Листай с конца» — вот его совет, но Джоэль и так уже всё пролистал.

И что старик имел в виду? Что Джоэль должен листать, начиная с последнего номера или с конца газеты?

Он схватил наудачу одну из газет и открыл последнюю страницу. И увидел.

* * *

Он никого не встретил по дороге в раздевалку, а когда дошёл до лестницы, увидел, что на часах уже полпятого. Он открыл дверь и бегом пересёк школьный двор, чтобы никто из учителей не успел заметить его из окон. Оказавшись вне зоны видимости, он присел за трансформаторной будкой.

Из заднего кармана джинсов Джоэль достал обрывок газетной страницы. Он прочёл его уже по меньшей мере раз двадцать, но хотел прочесть ещё.

Это была не статья. И даже не заметка. Это было объявление.

Джонатан Андерссон
11.03.79–19.10.92
Бесконечно скорбим.
Торбьёрн, Элизабет
и Хенрик.

Не понимаю, из-за чего так происходит, но если телеграм в первом посте про 100 прочитанных книжек разрешил сделать лишь 99 «вшитых» ссылок, то во втором уже только 98 — и не больше ни в коем случае. Покупка Premium, наверное, решит проблему, или я буду делать посты не про 100 книжек, а про 95, потому что почему бы и нет. Вот с третьего и начну, а ссылки на первые два пускай будут в описании этого канала, вдруг кому пригодятся.

Редакция устал и уходит в отпуск.

Месяц ежедневных обновлений не будет, если ничего не случится, — а потом, если ничего не случится, я вернусь к тем, кто не отпишется.

Недавно только узнал, кстати, где в настройках смотреть, кто от тебя отписался. Будем наблюдать.

Что ж, через два часа после того, как я опубликовал предыдущую запись и публично сам себе пообещал месяц ничего сюда не писать, мне срочно понадобилось узнать, кто написал гениальную песню «Самый, самый» группы «Тутси». И я узнал, что те же авторы, Александр Кнауэр и Георгий Волев, также написали, оказывается, «Юлию» Юлии Савичевой (в первой версии, которую записала Виктория Ферш, первая строчка звучит иначе и круче: «Бескрылые птицы, чтоб не разбиться, ходят на север пешком»; у Савичевой вместо «ходят пешком» «уходят тайком», примерно понятно почему, но образность, конечно, уже не та!), «Со льдом» Юлии Михальчик (версию в исполнении Ферш можно также найти в VK) и «Кто ты? Кто я?» Александры Гурковой, которые мне у них всегда нравились больше всего. А еще оказалось, что этот Александр Кнауэр (обожаю такие пересечения) в родном Костанае выступал в одном коллективе с Виктором Бондарюком, который позже стал сооснователем группы «Русский размер», и Павлом Квашой, который позже стал Павлом Кашиным. И вот я месяц ждал, чтобы поделиться всем этим, понимаете?!