В аннотациях пишут: Седьмая симфония давала надежду.

Что еще может сказать о музыке неуч, сроду не слышавший Шостаковича?

Никакой надежды Седьмая не давала, а будила лютую, клокочущую, вселенскую ненависть. Многоступенчатая тема нашествия, от первого, едва слышного, на кошачьих лапах подкрадывания до мощного лязга непобедимой армады, пришедшей убить страну и людей, рождала единственное чувство, близкое истерике блатной шалавы в «Мой друг Иван Лапшин»: «Рвать, рвать, рвать мразей!!» Всеми калибрами, всеми батареями, тоннами наличного боеприпаса — рвать в лоскуты, в ноль, в требуху, чтоб целого места не осталось. За пайку, за метроном, за Пулково и Синявино, за пять тысяч мертвых в сутки, истаявших до фитиля и угробленных бомбежкой, — под лед, под асфальт, под каток!

Организм, не получающий подпитки извне, жрущий внутренние запасы калорий, жиров, живой материи, — теряет земные чувства. Единственный шанс — возжечь внутри него адов огонь, неугасимую капельку злого пламени. Спасибо, Дим Димыч, спасибо, Карл Ильич, вам спасибо, ангелы с дудками, — вашей мелодией, вашей игрой дотянули сотни тысяч внутри и зажглись миллионы снаружи. Навстречу лязгающему демону европейского совершенства встал черный призрак убитого города — сам и в сердцах остальной страны. Лесорубы, когда идет вниз лесина, кричат: «Бойся!»

Бойтесь, твари, — вот о чем симфония Д.Д. Шостаковича номер семь.

И когда на вступительных титрах умелые руки вскрывают футляры, сощелкивают воедино кларнеты, канифолят смычки, когда служители сворачивают с кресельных рядов чехлы, как маскировку с орудий, когда синхронно идут вверх стволы духовых, ожидая заветного сигнала, — видно, что режиссер Котт знает, о чем делает кино. Седьмая — это не про гармонию, это музыка боя, зовущая легионы и нацию на большое смертоубийство.

В одну телегу впрягает история главного дирижера Ленрадио К.И. Элиасберга (Алексей Гуськов) и лейтенанта городского УНКВД Серегина (Алексей Кравченко), которым поручено собрать и сбить к сроку дееспособный оркестр. Вечный антагонизм интеллигенции и органов сглаживается масштабом задачи: отозвать с фронта, добыть из квартир, выковырять из могил всех, кто отличает ноту до от ноты фа. То, что творят на экране Кравченко и Гуськов, Тимофей Трибунцев и Наталья Рогожкина, ленинградцы Боярская и Смолкин, достойно наградного листа Ставки ВГК. Чушь, которая творится вокруг них на протяжении восьми серий, заслуживает пристального внимания того самого наркомата, который сегодня так модно пинать. С течением серий блокадное население начинает смахивать на один большой балованный детсад, сродни сегодняшней демократизированной России. <...> На экране орудуют опухшие от безнаказанности современные дети, пересаженные на восемьдесят лет назад в умирающий город. Чекиста в оркестре разве что ногами не топчут, хамя всем коллективом в лицо, — так хочется авторам погавкать в адрес органов с безопасного расстояния. Мытый шампунем мальчик-сирота трижды сбегает с детдомовского довольствия в дедову квартиру без крохи еды — такое придумывается только от очень большой сытости. Чем дальше крутится вхолостую перезатянутый сюжет, тем явственней проступают неуместный пацифизм сценариста Алексея Караулова, фирменный оживляж Зои Кудри и сатанинская бездарность Натальи Назаровой, испоганившей когда-то великую прозу Веры Пановой настолько, что сериал «Спутники» пять лет лежал без эфира, пока не нашелся терпимый к околовоенному мусору канал «Победа». Такое чувство, что маршалы кинодела Роднянский*, Мелькумов и Златопольский, разместив свои фамилии на видных местах, напрочь запороли службу тыла и обеспечения, и войскам на передовой — артистам и режиссеру — приходится воевать чем придется.

«Хорошо звучите», говорит Элиасберг новому трубачу.

Вы, Алексей Евгеньевич, вы, Тимофей Владимирович, вы, Елизавета Михайловна, Борис Григорьевич, Алексей Геннадьевич, звучите просто классно — достойно города и его великой обороны.

И дирижер товарищ Котт свою линию ведет на высшем уровне.

Партитура вам досталась дрянная.

И Шостакович здесь совершенно ни при чем.

Его первые семь серий и не слышно почти.

Особым случаем года стал билет в экономклассе стоимостью 407 тыс. руб., оформленный представителем фармацевтической отрасли на маршрут Махачкала — Москва — Новосибирск.

https://incrussia.ru/news/novyj-portret-delovogo-passazhira-kto-kuda-i-za-skolko-letal-v-2025-m/

Вы написали эпос. И это, возможно, лучший способ «переработки» XX века: только так мы и сможем понять, чем он был для нас.

https://snob.ru/culture/palatstso-madamy-chast-vtoraia-lev-danilkin-i-elizaveta-likhacheva-o-prizrake-iriny-antonovoi-sudbe-pushkinskogo-muzeia-i-knige-palatstso-madamy/

«Это не магия, это наука».

Вообще, это правда уже похоже на финал «Лоста», но я-то как раз из тех, кому финал «Лоста» зашел.

Ух какое первое января нас ждёт.

Первый сезон «Очень странных дел» — это концентрат страха перед концом света, который может наступить в любой момент. И Хоукинс, и мир 1983 года существуют в режиме хронического чрезвычайного положения. Второй сезон, действие которого разворачивается осенью 1984 года, смещает фокус с внешней угрозы на внутреннюю дезинтеграцию.

https://www.pravilamag.ru/entertainment/763717-iznanka-epohi-kak-ochen-strannye-dela-otrajayut-strahi-holodnoi-voiny-i-nashego-vremeni/

Ежегодную Крайстчерческую выставку собак переносят из-за смерти посетительницы. Вскоре выясняется, что остановка сердца была вызвана уколом: среди тех, кто столпился вокруг владелицы самого известного пса Британии, был убийца. «В толпе происходят такие вещи, на которые никто не обращает внимания. Нет лучшего прикрытия для совершения преступления. Спросите у любого карманника». Фиона Шарп, Дэйзи и Неравнодушная Сью не позволят остаться безнаказанным тому, кто лишает собак их любимых хозяев: как обычно в расследованиях дам из благотворительного магазина и происходит, одним убийством, увы, сюжет не ограничится.

Cozy crime is my guilty pleasure, лет ми спик фром май харт. Скрыться на время от реальности помогает практически любое произведение искусства, в частности хорошие (а плохие не помогают: ты злишься и на авторов, и на вашу реальность), но «уютные детективы» особенно круто справляются. Питер Боланд и его пенсионерки стали одним из главных моих книжных событий в этом году. Книги умнее я почитаю в следующем!

Ситуация не располагала к торту или кексу, поэтому ни одна из подруг не потрудилась его принести. Утренний ритуал, когда они собирались за столом, чтобы выпить горячие напитки и перекусить чем-нибудь сладеньким, был отложен.

Будучи сыщицами-любительницами, дамы привыкли иметь дело со смертью, но прежде сталкивались с ней как со случившимся фактом. Ужасное событие происходило задолго до того, как они включались в расследование. Нет, им не нравилось, когда кто-то лишался жизни, и именно поэтому они и ловили убийц. Но обычно они испытывали меньше эмоционального напряжения, и это было сродни интеллектуальной головоломке, когда ты противостоишь преступнику. Игре в шахматы с неизвестным противником, который уже опережает тебя на несколько ходов.

Этот случай был другим. Они не привыкли видеть смерть так близко. Не привыкли становиться свидетельницами того, как ее безжалостная рука лишает человека жизни прямо у них на глазах. И хотя они не знали женщину лично и она умерла от естественных причин, это тревожило. Дамы не могли избавиться от липкого осадка, густого и тяжелого, который напоминал им о том, как тонка грань между жизнью и смертью.

Подруги узнали имя несчастной женщины только после того, как она скончалась. Ее имя звучало по всей выставке и было на устах у каждого посетителя, кто стал свидетелем ее кончины: Сильвия Стедман, хозяйка пса Чарли, победителя «Крафтс». Значит, слухи оказались правдивы: знаменитый пес и его хозяйка появились на выставке. Судя по тому, что знали дамы, как только Сильвия вошла в шатер, несколько владельцев собак узнали Чарли. Они тут же окружили Сильвию, попросив разрешения сделать селфи с ее знаменитым псом, и та радостно согласилась. Другим посетителям стало интересно, почему эта собака привлекает столько внимания. Подошло еще больше людей, и это создало большую толпу, которую дамы наблюдали рядом с ареной.

Было много версий того, что случилось дальше. По наиболее распространенной, Сильвия начала кашлять. Кашель усилился, стал более глубоким, хриплым и отрывистым. Хотя несколько человек заявили, что звучал он так, будто она задыхалась. У нее точно возникли проблемы с дыханием в какой-то момент. Сильвия рухнула на землю, хватая ртом воздух, а затем потеряла сознание. Предположительно у нее остановилось сердце, и в этот момент появилась ветеринар Джули Ширс, которая отважно попыталась ее спасти. По неофициальному вердикту Джули, которая не была человеческим доктором, у Сильвии сердечный приступ. Весьма вероятно, что так и было, судя по признакам.

Фиона подумала о том, как Сильвия проснулась тем злосчастным утром, не подозревая, что ее ждет. Она совершенно точно не представляла, что ее поджидает смерть, тень которой уже медленно надвигалась на нее. Для нее это был просто еще один день, как и любой другой, который начался с утреннего света за окном и теплого приветствия ее собаки — такого приветствия, какое бывает только у собак: шевелящаяся шерстяная масса, полная радостного энтузиазма, с сопящим мокрым носом лижет тебе пальцы, при этом маниакально виляя хвостом. Вероятно, Сильвия спокойно занималась своими обычными утренними делами: оделась, заварила чай, села за стол и позавтракала, за чем, скорее всего, последовала быстрая прогулка с Чарли. Возможно, она разговаривала с ним и одновременно мысленно прокручивала какие-то незначительные дела, которые нужно сделать в предстоящий день, напоминала себе о самом важном, о том, где ей нужно быть, и эти места, конечно же, включали выставку собак. Во сколько ей лучше приехать? Где поставить машину? Поехать до обеда или после? И эти рассуждения, как на сто процентов была уверена Фиона, не включали сердечный приступ на мокрой траве в шатре, воздвигнутом рядом с Крайстчерческой набережной, в окружении пораженной толпы. А затем Сильвия умерла.

Фиона сидела за кассой, ноутбук стоял перед ней. Ее переполняло любопытство, пусть с оттенком грусти. Вчера вечером у нее не хватило духу начать искать информацию. Это показалось ей нездоровым и неуважительным. Честно говоря, Фионе казалось так до сих пор, но она чувствовала, что обязана узнать больше про Сильвию.

Все эти байки и детали вряд ли объяснят, почему именно в тот момент таланты собранных для картины людей брызнули так щедро; так, что воспетое ими разгильдяйство стало трендом на полдесятилетия. Ведь в следующих работах всех членов коллектива чистая радость, выплеснутая каждым из них в «Буратино», не будет столь же чиста и заразна.

https://www.kinopoisk.ru/news/4012206/

Несколько раз в неделю приезжает молоковоз и оповещает округу мычанием электронной коровы — цифровизация дач выходит на новый уровень.

https://zapovednik.space/material/dachi

Продолжаю периодически грустить по нашей бывшей даче как по месту силы, которое не вернуть, — как всё хорошее, что было в моём прошлом.

С одной стороны, почти идеальная биографическая книга, вот просто такая, какой она должна быть, без бронзы, патоки, скуки. С другой — очень личная вещь, и при этом без ухода в эссеистику и автофикшен, не «Значит, ураган». Рассказ про человека, повлиявшего на автора, который постоянно учитывает, как много других жизней этот человек тоже изменил. У меня есть теория, за счет чего Горбачев удержал эту точную интонацию. Я всё никак не могу дочитать «Песни в пустоту», его первую книгу (в соавторстве с Ильей Зининым), которая сшита ими из реплик и свидетельств (см. книги про «Ассу» и «Офис»); там, извините, маловато голосов самих соавторов, и в этом ее минус. «Он увидел солнце» — это уже другое, и круто, что Александр (очевидно, «натренировавшись» в подкастах) написал биографию Егора Летова именно так, позволив звучать его собственному голосу. Безусловно, одна из главных книг года, важная мне в том числе из-за упоминания в благодарностях: ответил на один очень новосибирский вопрос и вот «увековечился», дико приятно.

Как знает любой болельщик, дни важных матчей отличаются особенным течением времени: чем ближе к игре, тем дольше длятся минуты и тем сильнее становится какое-то томительно-тревожное предвкушение. «До матча оставалось [несколько часов] — надо было чем-то себя занять, — вспоминал Летов. — А ночь была уже, темно (по омскому времени финал начинался в полночь — Прим. А. Г.). Ну, пошел, где-то по садам бродил, бродил, а потом мне пришла идея — взять и сделать такой скрипичный квартет, барочную фразу. Построить ее, как мантру, чтобы она играла, разворачивалась и так далее. И получалась фраза, которая идеально ложилась на ритуальные тексты, архаические. Я перед этим сидел, изучал их, думал: „Ох, как это здорово!" Ну и после этого пошел как бы определенный поток, поток текста». <…>

По всей видимости, накануне финала ЧМ Летов изучал тексты русских подблюдных песен. Они исполнялись во время святочных гаданий: участницы ритуала клали на блюдо принадлежащие им предметы (например, кольцо); блюдо накрывали платком; потом пели песню, которая могла сулить богатство, а могла — смерть. Потом один из предметов наугад вытаскивали: его хозяйка и считалась адресатом пророчества. В составленном фольклористом Юрием Кругловым сборнике «Русские обрядовые песни», второе издание которого вышло как раз в 1989 году тиражом 50 тысяч экземпляров, подблюдному жанру уделено ровно две страницы. Один из текстов выглядит так:

Ходит рыжичек
По лесу.
Ищет рыжичек
Рыжее себя!
Илею, илею!
Кому песню поем,
Тому сбудется,
Тому сбудется,
Не минуется,
Илею, илею!

А другой — так:

Идет Смерть по улице.
Несет блин на блюдце.
Кому кольцо вынется.
Тому сбудется,
Скоро сбудется —
Не минуется

Финал ЧМ оказался под стать всему турниру. Аргентинцы получили две красные карточки. Немцы выиграли с минимальным счетом, забив пенальти за пять минут до конца — триумф как бы подкрепил эйфорию, и так царившую в стране после случившегося несколькими месяцами ранее падения Берлинской стены.
Когда прозвучал финальный свисток, Диего Марадона заплакал. Насколько все это волновало Егора Летова — бог весть. Важнее, что тем вечером он совершил еще один прыжок выше головы; пропустив через себя фольклор, он получил новую народную песню — теперь уже собственного сочинения.

Он записал «Про дурачка» на следующий день, вообще не задействуя инструменты — только несколько голосов, которые ведут мелодию; использовать удалось лишь четыре вместо желаемых 18, больше не позволяла стеклоферритовая головка магнитофона «Олимп». Рыжичек превратился в дурачка и получил новые коннотации (в комментариях к оригинальной песне сообщается, что она сулит бедность, а не смерть). В лучших традициях специфического летовского концептуализма песня соединяла детский язык с официозным: на воздушных шарах летали Винни-Пух и олимпийский Мишка, а «всегда живой» — это в первую очередь Ленин из стихотворения Льва Ошанина, тексты которого так любил использовать «Коммунизм». Появляется и покойная мать. «Дело в том, что этот ужасный, безобразный Чкаловский поселок из хрущевских пятиэтажек, окружен лесом со всех сторон — березовыми рощами. И Игорь сочинял исключительно, гуляя по вот этим березовым рощам, — рассказывал Сергей Летов. — Он гулял по лесу и там как раз сочинял песни, заходя иногда на кладбище, где покоится наша мать. <...> „Дурачок по лесу" — это он, конечно, о себе пишет».

Возможно, самое красноречивое чужое слово тут — не народное и не советское. «Зубчатые колеса завертелись в башке» — почти дословная цитата из японского писателя Акутагавы Рюноскэ. В его серии как бы автобиографических очерков «Зубчатые колеса» рассказчик постоянно сталкивается с невыносимостью существования и тщетно пытается убежать от нее с помощью барбитуратов, но его то и дело настигает видение зубчатых колес, перемалываюших окружающий мир во всей его бессмысленности. Заканчивается написанный весной 1927 года текст так: «Жить в таком душевном состоянии — невыразимая мука! Неужели не найдется никого, кто бы потихоньку задушил меня, пока я сплю?» Через четыре месяца после того, как были написаны эти строки, Акутагава Рюноскэ покончил с собой.

Год назад в обзоре книг, которые стоит ждать в 2025-м, прочитал о книжке про восемь фильмов 1982 года, которые изменили Голливуд, — и начал ждать. «Это было лето, когда каждые выходные на экраны выходили фильмы, которые станут классикой научной фантастики», — пишет журналист и кинокритик Крис Нашавати, рассказывающий, как и кто создавал эти фильмы. О том, как Спилберг одновременно снимал «Инопланетянина» и — чужими руками — «Полтергейст». Как сотни тайбэйских аниматоров в две смены раскрашивали кадры «Трона» вручную для достижения эффекта «сияния яблочной карасели». Как авторы «Безумного Макса» и «Звездного пути» хотели, чтобы вторые части вышли лучше первых. Как критики разгромили премьеры «Нечто» и «Бегущего по лезвию», ставших культовыми в наступившую эпоху видеопроката. Как Шварценеггер подписался на «Конана-варвара», но в суперзвезду превратился из-за других достижений. «Будущее было сейчас» — ни разу не второй «Лучший год в истории кино» (а я надеялся, позтому так и ждал), но в целом тоже познавательно.

Лисбергер начал подбор актеров для «Трона». Это оказалось гораздо сложнее, чем он ожидал. На протяжении всей своей славной истории Disney никогда особо не тратилась на то, чтобы привлечь звездных актеров. В конце концов, философия студии всегда заключалась в том, что главное — это сюжет и концепция. Считалось, что Disney платит меньше всех. Настолько, что большинство агентов приходили туда в последнюю очередь — или не приходили вообще. Disney считалась местом для актеров-детей, которым было не с чем сравнивать, и для актеров, чьи лучшие времена остались в прошлом, — которым было с чем сравнивать, но других вариантов все равно не было. Тем же, кто вышел из первой категории, пока не оказался во второй и рассчитывал на достойное вознаграждение за свое время и талант, студия мало что могла предложить. «Из нашего первоначального кастинг-листа отказались практически все, — рассказывает Лисбергер. — Когда мы сообщали, что снимаем для Disney, а я начинающий режиссер, пришедший из анимации, да еще упоминали, что фильм про видеоигры, большинство разговоров заканчивалось».

Чарли Хаас, сценарист, работавший над одной из многочисленных доводок сценария «Трона», предложил обратиться к Джеффу Бриджесу. В 31 год Бриджес был не только представителем голливудской династии (он и его брат Бо, тоже актер, были сыновьями Ллойда Бриджеса), но и двукратным номинантом на «Оскар». Он приехал из Малибу и встретился с Лисбергером, который рассказал ему о необычном новом фильме и футуристической технологии, которая позволит воплотить его в жизнь. Когда Лисбергер закончил презентацию проекта, Бриджес ответил: «Это звучит действительно обалденно». Позднее Бриджес скажет мне: «Ну, понимаешь, это же действительно было обалденно. То, что этот парень собирался сделать что-то по-настоящему новое, очень привлекало. И я подумал: "А ведь это интересно. Рискованно, конечно, но от такого шанса трудно отказаться…"».

<…> Когда «Трон» наконец был запущен в производство, очень быстро и ощутимо выявились две проблемы. Во-первых, для создания фильма Лисбергеру нужно было намного больше аниматоров, техников по спецэффектам и компьютерщиков. А во-вторых — это режиссер скрывал от Disney столько, сколько мог, — 12 млн долларов даже близко не хватит, чтобы закончить работу. К 1981 г. средний бюджет голливудского фильма составлял от 10 до 17 млн долларов. Лисбергер понимал, что его проект неизбежно выйдет за верхнюю границу этого диапазона. Хуже всего было то, что никто не знал, как составить смету для такого фильма, как «Трон», потому что таких фильмов, как «Трон», еще не было. «Мы много в чем не признавались, — рассказывает Элленшоу. — Например, в бюджетных формах у нас не существовало отдельной категории для компьютерной анимации, так что мы просто взяли цифру с потолка, совершенно наугад. Формулы не было. Это не был игровой фильм. Это не была мультипликация. Это был гибрид, мы никак не могли предусмотреть всего».

Хитроумный процесс анимации в контровом свете оказался фантастически трудоемким. Лисбергер сравнивал его с перегоном стада улиток. Один из бухталтеров Disney подсчитал, что, если Лисбергер будет работать в том же темпе, что и в первые недели, фильм будет готов через пять с половиной лет. Эти первые сцены снимались не в павильоне, а в Ливерморской национальной лаборатории. Вместо того чтобы строить огромные декорации, Кушнер каким-то образом сумел договориться с правительством США о съемках на сверхсекретном объекте, так что Лисбергер и его съемочная группа из 85 человек получили доступ к крупнейшей в Америке установке для исследований в области ядерного оружия. Это был первый случай, когда там разрешили снимать. Прежде чем переступить порог здания, каждый участник съемок должен был пройти проверку. Оборудование — и то должно было сверкать как инструменты хирурга в операционной, и, чтобы использовать его, нужно было получить предварительно все специальные разрешения: с национальной безопасностью не шутят. Зато герметичное пространство с гудящими компьютерными батареями стало идеальным фоном для антисептического, кристально чистого видения будущего в «Троне».