Оказывается, в «Сколково» — в той самой «Матрёшке», где Медведев и Собянин вещали на «Открытых инновациях», — теперь снимают ютуб-шоу «НЕИГРЫ» (как «Игры для твоей вечеринки», только со здоровенными бюджетами); в смысле занятно, что именно в «Сколково» (скучаю по нему).

Сомневался, читать ли — еще одна книга про сторителлинг, пятая у меня за три года. Уже плюс-минус понятно, что без упоминания пещерных людей у костра на первых страницах не обойдется, и так далее. Но у «Искусства сторителлинга» получается быть интересным — из-за историй известных и малоизвестных ораторов, чьи речи и достижения мы видим в книге. «У меня есть мечта» и «Мы будем сражаться на пляжах», Брэнсон и Джобс, Опра и Стинг, Крис Хэдфилд и Джон Лассетер, Ice Bucket Challenge и «Карандаш надежды» — чем неизвестнее (мне) и неожиданнее персона и событие, тем увлекательнее рассказ. Потому что автор и сам хороший рассказчик: эта книга больше про бизнес, и тональность у нее коучевская (Тони Роббинс тут тоже есть), но непосредственно истории людей изложены так классно, будто ты слушаешь их у того же костра. В книге «Иллюзия правды» (читал их подряд) сторителлинг как «секретный ингредиент, на который полагается современная экономика» тоже фигурирует: историями торгуют все, но продают те, кто рассказывает их круче.

Мать Кэт годами терпела своего алкоголика-мужа, прежде чем, наконец, пришла к выводу, что единственный способ сохранить себя, Кэт и двух младших дочерей — уехать. Переезд не означал автоматического решения всех проблем: следующие три года мать Кэт кормила свою семью на 10 долларов в неделю, в основном замороженной лазаньей и мясными консервами.

Когда Кэт училась в школе, все семейство существовало на одну зарплату матери, трудившейся помощницей администратора. Старшая дочь хотела помогать семье и рьяно принялась за поиски работы, по ее словам, «как только вошла в возраст, в котором это было уже законно». В 17 лет Кэт нашла работу с частичной занятостью. После уроков она переодевалась в коротенькие оранжевые шорты, обтягивающую маечку и подавала куриные крылышки в ресторане Florida Hooters. Такую работу гламурной не назовешь, но она научила девушку руководить кухней и управлять персоналом.

Это был важный шаг, потому что Кэт не только помогала матери, но еще и копила деньги, чтобы стать первым представителем своей семьи, перед которым откроются двери колледжа. И, как следовало ожидать, еще до окончания средней школы целеустремленная девушка собрала достаточную сумму, чтобы поступить в университет Северной Флориды, где планировала получить диплом инженера. Она добилась замечательного прогресса за очень короткое время, и казалось, что все и дальше пойдет гладко, вплоть до дня «кухонного восстания».

Однажды, отрабатывая свою смену, Кэт услышала громкий гул голосов из кухни, за которым последовал внезапный хлопок дверью, и весь персонал кухни дружно покинул рабочие места. Впоследствии выяснилось, что повара поругались с менеджером. Они ушли прямо посреди смены, оставив Кэт и других официанток лишь гадать, как посетители получат заказанную еду, не говоря уже о том, как сами официантки получат свои чаевые. Но девушка сумела в тот день, как говорится, «принести домой бекон», потому что сама же его и приготовила.

«Я побежала в кухню и стала готовить куриные крылышки. Между прочим, жарить куриные крылья в крохотных оранжевых шортиках — очень плохая идея», — вспоминает она.

Кэт взяла на себя ответственность, став союзницей менеджера и остальных работников, и сумела успешно предотвратить ресторанную катастрофу. В этот момент она открыла в себе дар.

«Официально я была никем, — рассказывала она. — Мать-одиночка, алкоголик-отец, работа в Hooters. Если смотреть только на факты, получается не слишком убедительное резюме. Но в реальной жизни, если вы позвали меня возглавлять свой бизнес, то не прогадали».

Кэт была настолько «козырной картой», что начальство доверило ей обучать персонал новой франшизы Hooters в Австралии. Но она столкнулась с несколькими препятствиями. Прежде всего, девушка еще никогда не летала самолетом, у нее не было паспорта, и она ни разу не выезжала за пределы США. А самое главное, ей недоставало уверенности.

То, что было совершенно ясно ее начальнику, было еще не ясно ей.

За ответами она обратилась к самому вдохновляющему руководителю из всех, кого знала, — своей маме. Рассказала ей о своем желании взяться за эту работу и про парализующий страх неудачи. Мать Кэт порывисто обняла дочь за плечи и сказала:

«Ты способна сделать что угодно, и я рассчитываю, что ты сделаешь всё».

И Кэт полетела в Австралию.

Она больше не управляет тем рестораном Hooters в Австралии, хотя сделала его успешным предприятием. Кэт Коул ныне является президентом Cinnabon, франшизы общей стоимостью в 1 миллиард долларов с 1,1 тысячами торговых точек в 56 странах. Более того, она была назначена президентом Cinnabon в возрасте 32 лет и вошла в число самых успешных молодых американских руководителей бизнеса. Коул добилась замечательного карьерного успеха, но никогда не устает напоминать своим слушателям:

«Моя история интересна только в том случае, если вы понимаете, откуда я взялась».

Особое мнение по поводу строения единорогов существовало и на Руси, да и само слово отличалось: единорога наши предки называли «инорогом». Из-за специфики перевода с немецкого языка (а информацию черпали из европейских источников) на Руси стало бытовать мнение, что единорог похож на лису.

https://gorky.media/reviews/fantasticheskie-tvari-i-kak-oni-pozhivayut/

Сегодня, кстати, День веры в единорогов.

И Earthrise, и The Blue Marble дали человечеству понять раз и навсегда, что мы лишь гости на этой планете, что Земля существовала задолго до нашего появления и просуществует еще миллионы лет после того, как век человека будет закончен.

https://knife.media/space-ecology/

Юрию Николаевичу Чумакову сто лет. Официально сегодня, но вообще неделю как: из-за какой-то путаницы, не помню, его зарегистрировали позже. Великий человек, настоящий, горжусь, что знал его и писал у него диплом. Это интервью «Новой Сибири» выложил в фейсбуке Игорь Лощилов — других источников, увы, нет.

Советский политический режим был основан на разрыве между тем, что декларируется, и тем, что происходит, между риторикой и практикой. Приспосабливаясь к этому циническому режиму, советский человек должен был сам становиться циником — как это описывается во многих исторических исследованиях. Фигура трикстера появляется как эстетическое оправдание такого цинизма. Советский трикстер показывает, что цинизм — это не обязательно стыдно и противно.

https://www.kommersant.ru/doc/5445280

Финал третьего сезона «Пацанов» вышел эпичнее предыдущих двух, также впечатляющих. В конце первого сезона мы вместе с Бутчером узнаем, что у Хоумлендера есть сын, в конце второго Райан демонстрирует свои сверхсилы в столкновении с Грозой, и логично, что развязка третьего — когда нам уже кажется, что сцена в «Утюге» последняя, — тоже связана с пацаном. И что-то подсказывает, что в четвертом сезоне роль Райана станет еще значительнее. Критики ругали третий сезон за серьезную мину, за то, что в сериале стало «меньше жести, больше политики», а мне кажется, что там по-прежнему всего вдоволь. Хотя смертей в последней серии можно было бы сделать и побольше: кого-то могли бы и не щадить, кого-то давно уже пора убить, а они всё тянут. Подождём четвертый сезон; линия с кандидаткой в вице-президентки, у которой ребенок, как мы увидели, тоже получил какие-то сверхсилы, представляется пока самой перспективной.

Жизнь балабановцев не была длинной — с 1987 по 2012 год. Эти годы между черточкой на памятнике ироничным и горьким образом, в балабановском духе, совпадают с жизнью России, которая уже не вернется. Рождение первого балабановца совпало с рождением новой страны, смерть последнего — с рождением другой новой страны.

https://knife.media/balabanovtsy-odyssey/

«Афиши-Воздух» давно нет, Сапрыкин даже в «Полке» не работает уже, но кого волнует фактчекинг, кроме занудного меня?

Но сам текст о «Страдающем Средневековье» интересный, факт.

«Сука» Пилар Кинтаны чем-то похожа на прозу советских «деревенщиков»: Сибирь или Колумбия, не важно, раз беды одни и те же, и вайб такой же. Главной героине под сорок, она живет с мужем-рыбаком в богатом доме, за которым присматривает, пока хозяева в отъезде (и вряд ли вернутся — дом напоминает им о сыне, в смерти которого винит себя героиня), и переживает, что у нее нет детей и уже, кажется, не будет. Когда, практически случайно, она заводит собаку, ту самую суку из названия, ей приходится открывать в себе ранее скрытые чувства, но не всегда, скажем так, успешно. Коротенький, на 120 страниц, но очень насыщенный роман можно прочитать как книгу о судьбе женщины в мужском мире (неслучайно у супруга героини уже есть три собаки, все кобели, с которыми она не может найти общий язык), о материнстве, жертвенности и ответственности. Ждать от такой книги хэппи-энда было бы слишком самонадеянно, и мало где пометка «содержит сцены насилия» на обложке была настолько подходящей. Впечатлительным собачникам лучше не читать.

Рохелио выходил на поиски вместе с Дамарис каждый день. Они побывали и за Ла-Деспенсой, дошли до рыболовной фермы и даже проникли на закрытую территорию военно-морского флота, что было запрещено. Там сельва оказалась еще более мрачной и таинственной, со стволами деревьев толщиной в три Дамарис, если их поставить спиной к спине, и подложкой из палой листвы такой толщины, что ноги порой утопали в ней до середины голенища резиновых сапог.

Из дома они выходили после обеда и возвращались поздно вечером или ночью, полумертвые от усталости, с ноющими во всем теле мышцами, с порезами от пампасной травы, покусанные насекомыми и потные или — вымокшие до нитки, если попадали под дождь.

Пришел день, когда Дамарис сама, без всякого нажима с его стороны и безо всяких там скептических комментариев, поняла, что собаку им никогда не найти. Они стояли перед огромной трещиной в земле, заполняемой снизу морской водой. Прилив был в своей высшей точке, волны с силой бились о скалы, и их окропляли брызги от самых высоких волн. Рохелио объяснял: чтобы перебраться на другую сторону, им придется ждать отлива — пусть море отступит как можно дальше, и тогда они смогут спуститься в провал, а потом подняться по скалам с другой стороны, только очень осторожно, чтобы не соскользнуть вниз, потому что камни скользкие, покрыты илом. Дамарис его не слушала. Мыслями она вернулась в то место и время, когда погиб Николасито, и, погружаясь в отчаяние, прикрыла глаза. Теперь Рохелио говорил, что еще можно было бы прорубить себе путь вокруг провала при помощи мачете, но проблема в том, что на той стороне полно колючих пальм. Дамарис открыла глаза и перебила его.

— Собака погибла, — сказала она.

Рохелио взглянул на нее, пока не понимая.

— Эта сельва — чудовище, — пояснила она.

Слишком их много, этих скал, покрытых илом, и волн, как та, что унесла покойного Николасито; слишком много гигантских деревьев, да и те с корнем вырывают грозы, а молнии рассекают пополам; слишком часты обвалы; слишком много ядовитых гадюк и змей, способных заглотить оленя, и летучих мышей-вампиров, высасывающих из животных кровь; слишком много растений с шипами, пронзающими ногу насквозь, слишком много потоков в ущельях, превращающихся после ливня в реки и сметающих все на пути… А еще с той ночи, как убежала собака, прошло двадцать дней — слишком много.

— Пошли домой, — сказала Дамарис, на этот раз — без слез.

Рохелио подошел, сочувственно заглянул ей в глаза и положил на плечо руку. В ту ночь они снова любили друг друга, как будто бы с предыдущего раза не прошло десять лет. Дамарис даже допустила для себя мысль: а вдруг на этот раз она забеременеет, но на следующее утро сама над собой посмеялась, потому что ей ведь уже исполнилось сорок — возраст, когда женщины засыхают. <…>

«А я всегда была сухой», — горестно подумалось Дамарис.

Несколько дней они с Рохелио были вместе. Она рассказывала ему, как развиваются события в дневном телесериале, а он ей — что видел и о чем думал, пока охотился, рыбачил или косил траву на газоне. Вспоминали прошлое, смеялись, обсуждали новости и вечерний сериал, а потом оба шли спать, как в самом начале, когда ей было восемнадцать и она еще не начала страдать от того, что не может забеременеть.

Но как-то утром, когда Дамарис собирала в кухне завтрак, она уронила чашку из сервиза, привезенного Рохелио из последней его поездки в Буэнавентуру.

— И пары месяцев они у тебя не продержались, — с досадой проговорил он, — тяжелая у тебя рука — что есть, то есть.

Дамарис ничего в ответ не сказала, но в ту же ночь, когда телевизор выключили и он попробовал ее приобнять, она увернулась и ушла в ту комнату, где спала одна. И какое-то время разглядывала свои руки. Они были большие, с толстыми пальцами, сухими огрубевшими ладонями и глубокими, словно трещины в сухой земле, линиями на них. Мужские руки, руки каменщика или рыбака, что легко вытянут из моря громадную рыбину. На следующий день ни один из них не сказал «Доброе утро», и оба опять стали держаться друг от друга на расстоянии, не смотрели в глаза, спали в разных комнатах и говорили только самое необходимое.

Для меня это просто слова: «изнасиловали и убили»,
Просто фото со спутника, серый неровный квадрат.
Образ братской могилы прекрасен,
Если рядом нет брата в могиле,
Если он не гниет, твой недавно расстрелянный брат.

Если «связаны руки», это значит, что связаны руки.
Если рядом пасутся менты, это не «закатали в бетон».
Если я потеряю лицо, будут просто похабные звуки.
Если он потеряет лицо,
То останется только жетон.

Если вынуть кишки, то останется тело пустое,
Это вовсе не та пустота, про которую пишешь в Фейсбук.
Запах трупа в театре — не метафора труппы в простое,
Запах трупа в театре — это твой разложившийся друг.

И пока из меня вытекают слова, а не гной,
Я не вправе сказать,
что война происходит со мной.

Женя Беркович

Тяжеловато представить, что нынешние дети и подростки, как мы в свое время, читали бы повести Марка Твена про приключения их сверстников на Диком Западе. Благодаря сказкам Александра Волкова слово «Канзас» знакомо нам с детства, но мало кто сейчас открывает эти книги. «Редкая отвага» Дэна Гемайнхарта — вполне достойный вариант на замену. 13-летнему Джозефу в поисках проданной без его согласия лошади приходится проехать несколько штатов и пережить кучу приключений. Сирота Джозеф напоминает Гека Финна только отчасти, и мальчик-китаец А-Ки на негра Джима похож лишь как «необычный спутник главного героя», но Гемайнхарт не мог, конечно, не держать их в уме. Книжку он сочинял будто по учебнику для писателей (транспортные средства перепробованы все, а цель путешествия постоянно переходит из рук в руки, чтоб испытаний было побольше, и т.д.), но это совсем не значит, что она не получилась живой. Главное, от этих игр в ковбоев и индейцев веет нежным желанием рассказать такую историю, от которых ты ребенком тащился сам.

Я пододвинул табурет к камину и уселся лицом к мистеру Бишопу. А-Ки поставил рядом стул и сел, не выпуская лопату. Из нас получилась та ещё парочка. Мы сидели в полной тишине перед жутким здоровяком с лоснящейся чёрной бородой, жирным пузом и начинающим проявлятся синяком в форме лопаты на лице. И ждали, когда он очнётся.

И он очнулся.

— Что, чёрт возьми, здесь происходит? — закричал он, поморщился и добавил уже тише: — Ох, боже, моя голова!

— Много времени это не займёт, сэр. Мы ничего вам не сделаем, по крайней мере без причины. Просто скажите, где моя лошадь.

— С какой это радости? — проворчал он, щурясь от головной боли и не повышая голоса.

— С такой, что я вежливо спрашиваю, сэр, и вам незачем это скрывать. Скажите, где она, и мы уйдём.

— Интересные у тебя понятия о вежливости, малец. Я сижу тут связанный, башка трещит так, что и бизон бы не выдержал. Что мне мешает закричать на всю улицу и позвать на помощь?

Я взял револьвер и поднял руку, держа его спокойно и как будто немного небрежно. Не то чтобы я прямо целился в Эзру Бишопа, но беспощадное дуло все же смотрело в сторону его вонючего тела.

— Вот это, сэр.

— Брешешь. Ты не…

— Знаю-знаю, сэр, — перебил его я. — Сейчас вы скажете, что я не посмею выстрелить. Что я всего лишь мальчишка и всё такое. Я это уже слышал. Был уже один до вас, который ошибался, и вы тоже ошибаетесь. — Глаза мистера Бишопа расширились, а я нервно сглотнул. Приходилось блефовать и нельзя было дать ему поймать меня на ужи. — Вы вор и обманщик, сэр. Забрали мою кобылку, обхитрили индейцев, меня хотели обвести вокруг пальца. Вряд ли кто расстроится, если вас найдут с пулей во лбу. А ребёнка не станут обвинять в том, что он пытался защититься от жестокого негодяя. Всегда можно сказать, что вы мне угрожали. — Я понизил голос. — На вашем месте я бы не повторял ошибки мистера Гриссома, который без спросу продал мою лошадку. Он тоже мне не верил.

По моим словам можно было подумать, будто я застрелил мистера Гриссома, и это оказалось мне на руку. Пусть Эзра Бишоп решит, что я уже убивал.

Он сощурился и кивнул на А-Ки.

— А это ещё кто?

— Мой приятель, А-Ки. С ним шутки плохи, сразу предупреждаю. Вы сами уже на себе испытали его отменное владение лопатой. — Я вытянул ногу и показал ему разодранную штанину и запекшуюся кровь. — Это меня медведица у перевала Колокум хватанула. Я уж думал, мне конец, а тут подоспел А-Ки. Теперь это гризли никому не докучает. А-Ки знает тайные боевые искусства Востока, и ему лучше не переходить дорогу.

Мистер Бишоп побледнел. На лицо ему падали отблески огня из камина. Его взгляд метался между А-Ки и царапинами на моей ноге.

— Гризли, говоришь?

— Верно. Так что, где моя лошадь?

Он прокашлялся.

— Ну, малец, я так сразу не вспомню. Сильно вы меня по голове прихватили. Может, парочка зелёных помогла бы…

Видно, мистер Бишоп был такой человек, что пытался получить выгоду в любой ситуации, когда его, связанного, держали на мушке двое жестоких малолетних убийц. Я помолчал пару секунд и ответил:

— Да, может, деньги нам и правда помогут.

Эзра Бишоп жадно улыбнулся и облизал губы, но улыбка тутже погасла, когда я приподнял его же собственный кожаный чехол.

— Это моё! — завопил он, тут же сморщился от боли и добавил уже тише: — Это моё. Не станешь же ты забирать мои деньги?

— Нет, сэр. Уже вора из меня мама точно не вырастила. Ни цента у вас не возьму. — Я выудил из чехла пять долларов и небрежно поднёс к камину. — Только вот я очень неуклюжий. Мало ли, вдруг случайно уроню ваши трудом и потом заработанные денежки в огонь?

— Ты не посмеешь.

Я дёрнул запястьем и выпустил бумажку из пальцев. Она упорхнула к языкам пламени, но упала с краю, на мерцающие угольки. Края загнулись, почернели, и сама банкнота начала медленно темнеть.

— Маленький мерзавец, — прошипел Эзра Бишоп. — Ты и твой грязный дьяволёнок вломились ко мне…

Он осёкся, когда однодолларовая купюра влетела прямо в огонь и тут же обратилась в пепел.

— Это за то, что вы нагрубили А-Ки. Я здесь вижу только одного дьявола, и он, к счастью, крепко связан. Ну что, мистер Бишоп, вы собираетесь отвечать?

Поздно начал слушать «Аквариум» альбомами и всё равно слушал не все, так что от определения «лучший альбом» лучше воздержусь. Но «Сестра Хаос» — точно мой любимый альбом группы. В топ-5 также входят «Лошадь белая» и «Радио Африка», а еще «Русский альбом» и «Соль», выпущенные не под брендом «Аквариум», а под брендом «БГ». «Сестру Хаос» чаще других переслушиваю, знаю наизусть, считаю одним из ключевых «саундтреков» начала нулевых. Звучит всё идеально, спасибо Андрею Самсонову, а трек-лист, как заметил исследователь Евгений Ерёмин, складывается в единый сюжет. Сердце упоминается на «Сестре Хаос» 13 раз, чаще, чем когда-либо у БГ (Ерёмин пишет про альбомы до 2011 года, я пересчитал и в поздних — настолько же «сердечных» больше нет), и «является внутренней силой, движущей сюжет альбома, от первой песни к последней». Путь от отчаяния в боевике «500» («Эта трещина проходит через мое сердце») к гармонии в мантре «Северный цвет» («Если Ты хочешь, сними эту накипь с моего сердца») — то, что нам всем необходимо сегодня.

Странно, что «Мисс Марвел» показал худший старт из всех марвеловских сериалов, хотя это комбо для трех огромных аудиторий сразу: подросток, девушка и мусульманка — про такую-то супергероиню точно было кому помечтать. В итоге на Rotten Tomatoes у сериала высший балл среди всей КВМ в принципе, что тоже странно, потому что в «Мисс Марвел» много хорошего, но не сказал бы, что это супершедевр. Его хочется сравнить, например, с «Соколиным глазом», и не потому что там тоже девушка уделывает злодеев, а из-за семейной темы и домашней атмосферы. За исторические ликбезы создателей сериала тоже хочется поблагодарить: уверен, что многие, как я, до «Мисс Марвел» не слышали про раздел Индии и историю возникновения Пакистана не знали. Интересно, что, когда Камала переносится в 1947-й, этот «парадокс бабушки» не образует в мультивселенной новую ветку, хотя в КВМ все путешествия во времени нам объяснялись именно так. Судя по всему, браслеты Камалы (связаны ли они с кольцами Шан-Чи, кстати? не удивлюсь, если да) работают иначе.

Самое время начинать новое «общественное движение» «Познакомься с ними, пока они живы».

https://novaya.no/articles/2022/07/16/mrachniuga-takaia

Требования, предъявляемые столичными критиками, являются «формой экзотизации, когда национальной культуре навешивается ярлык фольклорной, изолированной в отдельном гетто». В итоге вместо создания аутентичной музыки происходит создание того, что оправдывает ожидания слушателей из метрополии.

https://gorky.media/reviews/kto-boitsya-filippa-kirkorova/

Медсестра Кореде привыкла защищать младшую сестру. В детстве — от жестокого отца, который бил ее и даже хотел продать. Теперь — от проблем с законом, которые появятся у Айюлы, когда полиция узнает, что она убила бойфренда. Не одного, а нескольких подряд: «Три жертвы, и ты считаешься серийным убийцей». Кореде не такая красивая и дерзкая, как сестра, поэтому страдает не из-за обилия ухажеров, а от безответной влюбленности в доктора Тейда. Тот западает на Айюлу, как все мужчины, и у Кореде появляется причина тревожиться за его будущее. «Моя сестрица — серийная убийца» Ойинкан Брейтуэйт — и криминальная комедия с тарантиновскими оттенками, и абсурдистская драмеди про травмированных кидалтов в духе раннего Тайки Вайтити. Дополнительный шарм этой книжке придает экзотичность ее происхождения: Кореде и Айюла (и Ойинкан Брейтуэйт) живут в Лагосе, а много ли вы читали романов, написанных в Нигерии? Я вот целый один. Спасибо Popcorn Books, что снабжает нас качественным современным зарубежным фикшеном: почти всё — огонь.

К Мухтару я не заглядывала с тех пор, как он вышел из комы. Я больше не могу безнаказанно с ним откровенничать, да и ухаживать за ним изначально назначали не меня.

— Кореде, пациент из палаты 313 хотел бы тебя увидеть.

— Мухтар? Зачем?

Чичи пожимает плечами.

— Ты лучше сама у него спроси.

А если проигнорировать просьбу? Но скоро Мухтар начнет ходить по этажу, это включат в его физиотерапию, так что наша встреча — вопрос времени. Я стучусь к нему в палату.

— Войдите.

Мухтар сидит на кровати с книгой в руках, но тотчас ее откладывает и выжидающе на меня смотрит. Под глазами у него темные круги, но зрачки сужены, значит, зрение сфокусировано. Он словно постарел с тех пор, как проснулся.

— Я сестра Кореде.

Мухтар делает большие глаза.

— Та самая?

— В смысле «та самая»?

— Та, которая навещала меня?

— Ох, они рассказали вам?

— Кто «они»?

— Медсестры.

— Медсестры? Нет, нет, я сам помню.

— Что вы помните?

В палате холодно, руки леденеют так, что их покалывает.

— Я помню ваш голос. Вы со мной разговаривали.

Кожа у меня смуглая, но кровь хлынула к ногам, и я наверняка побледнела. А как же исследования, которые утверждают, что коматозники не осознают происходящее вокруг них? Тейд говорил, что мое посещение Мухтару на пользу, но я подумать не могла, что коматозный больной меня слышит.

— Вы помните, что я с вами разговаривала?

— Да.

— А о чем, помните?

* * *

Когда мне было десять лет, я отстала от мамы на рынке и потерялась.

Мы пришли за помидорами, вернонией, раками, паприкой, кайенским перцем, овощными бананами, рисом, курицей и говядиной. Список необходимого я держала в руке, но уже выучила его наизусть и проговаривала вполголоса.

Мама вела Айюлу за руку, я шла за ними. Я не сводила взгляда с маминой спины, чтобы не потерять ее в море людей, которые локтями прокладывали себе путь от лотка к лотку. Вдруг Айюла что-то увидела, наверное, ящерицу, и решила ее поймать. Она вырвала ручку из маминой хватки и бегом от нее. Мама машинально бросилась следом.

Я отреагировала с секундным опозданием. Тогда я не знала, что Айюле понадобилась ящерица. Мама только что шла передо мной, а тут вдруг понеслась прочь.

Я бросилась следом, но быстро потеряла ее из вида и остановилась. Внезапно я оказалась среди чужих в незнакомом, пугающем месте. Сейчас ощущения примерно те же, что тогда: сомнения, страх, уверенность в том, что со мной случится страшное.

* * *

Мухтар хмурит брови и пожимает плечами.

— Урывками.

— А что вы помните?

— Пожалуйста, присядьте. — Мухтар показывает на стул, я сажусь. Обрывать разговор нельзя. Я ведь делилась с ним в самым сокровенным, уверенная, что он унесет мои секреты в могилу. Смущенно улыбаясь, Мухтар пытается заглянуть мне в глаза. — Зачем вы это делали?

— Что именно? — уточняю я, не узнавая собственного голоса.

— Навещали меня. Мы с вами незнакомы. Чувствуется, даже мои родные почти перестали заглядывать в больницу.

— Им было нелегко. Ну, видеть вас таким.

— Не надо их оправдывать.

Мы оба молчим, не зная, что говорить дальше.

— А у меня внучка родилась.

— Поздравляю!

— Мой зять утверждает, что она не от него.

— Ой, ничего себе!

— Вы замужем?

— Нет.

— Вот и хорошо. Брак — не то, чем его принято считать.

— Вы говорили, что обрывочно помните мои рассказы?

— Да. Удивительно, правда? Тело вроде бы спит, а мозг работает, собирает информацию. Просто невероятно.

Мухтар куда разговорчивее, чем мне казалось, и очень активно жестикулирует. Легко представляю его в университетской аудитории, с неподдельной страстью рассказывающим студентам о чем-то, совершенно им не интересном.

— Так вы многое запомнили?

— Нет, совсем не много. Помню, что вы любите попкорн с сиропом. Вы мне попробовать советовали.

У меня дыхание перехватывает. Кроме Мухтара об этом известно только Тейду, а Тейд не из болтунов-приколистов.

— Больше ничего не помните? — тихо спрашиваю я.

— Что-то вы нервничаете. Вы хорошо себя чувствуете?

— Спасибо, я в порядке. Что-нибудь еще вспоминается?

Мухтар разглядывает меня, склонив голову набок.

— Да, вспоминается, как вы рассказывали, что ваша сестра — серийная убийца.