«Чисто британское убийство» — не столько про детективную литературу, сколько про роль читателей (читай: «общества потребления») в создании ее популярности. Криминальные романы появились в Британии из-за интереса обывателей к преступлениям и наказаниям, пишет Люси Уорсли, исследуя возникновение, эволюцию и закат детектива как жанра. От Уилки Коллинза до Реймонда Чандлера, от Агаты Кристи до Грэма Грина, от Диккенса и Шерлока Холмса до Хичкока и Джеймса Бонда — книга Уорсли крутая с точки зрения и литературоведения, и истории. Как связаны Джек-потрошитель и мистер Хайд, как пользовалась «модой» на преступников мадам Тюссо, почему британская полиция долгое время обходилась без следователей, чем детективы отличается от триллеров («И там, и там происходят захватывающие события, но, читая триллер, ты постоянно задаешься вопросом “Что будет дальше?”, в то время как в детективе главный вопрос — “Что случилось раньше?”») и почему примитивно делать убийцей дворецкого — чтение не менее увлекательное, чем сами детективы.

Диккенс немало потрудился, желая в полной мере насладиться зрелищем казни Мэннингов, — снял комнату, пригласил друзей, устроил угощение. Но увиденное показалось ему столь удручающим, что превратило писателя в яростного противника публичных повешений. По его мнению, кровожадная толпа, собравшаяся поглазеть на казнь, пугала своей грубостью и неотесанностью. Не тронутые цивилизацией, эти люди всячески демонстрировали «злобу и безумную веселость». В своем письме в The Times Диккенс так описал толпу зрителей:

Воры, проститутки самого низкого пошиба, громилы и бродяги всех мастей жались друг к другу в едином порыве агрессии и подлого веселья. Стычки, давка, обмороки, шиканье и свист, грубые шутки в духе Punch, оглушительный и непристойный восторг, когда полицейские вытаскивали из толпы потерявших сознание женщин в сбившейся одежде и с задранными юбками.

В общем, заключает Диккенс, когда двое несчастных, ставших причиной этой жуткой церемонии, задергались в петле, толпа не выказала ни малейшего чувства, ни следа жалости или сдержанности при мысли «о двух бессмертных душах, которым надлежит предстать перед судом».

Вскоре Диккенс начал кампанию борьбы с публичными казнями. Но к тому времени эта давняя традиция и так переживала банкротство. Казнь Мэннингов привлекла такое внимание отчасти потому, что подобные зрелища уже успели стать своего рода редкостью.

Перемены стали неизбежными в 1823 году, когда утратил силу свод законов, в наше время именуемый Кровавым кодексом. К 1800 году насчитывалось более 200 преступлений, караемых смертной казнью. На протяжении всего XVIII века во множестве принимались законы, направленные на защиту собственности и предусматривавшие смертную казнь за преступления, совершаемые в основном людьми неимущими в отношении богатых владельцев собственности. Чтобы угодить на виселицу, достаточно было украсть что-либо ценою в 12 пенсов.

В 1823 году парламент принял «Поправку к положению о смертной казни», согласно которой количество преступлений, подлежащих наказанию смертью, значительно сокращалось. Отныне казнить надлежало лишь за государственную измену и за убийство. За преступления против собственности теперь отправляли на каторгу. Историки склонны приписывать эти изменения духу гуманности и терпимости, которым прониклись законодатели. Но Вик Гатрел, не считая наших предков столь сентиментальными, полагает, что судебная система тогда попросту не справлялась с таким количеством казней. На послабление пошли затем, чтобы правосудие вновь заработало.

Так или иначе, сокращение числа казней меняло природу отчаянных головорезов. Если в XVIII веке виселицей рисковал каждый, кого бес попутал стащить мелочь в несколько пенсов, то любого, поддавшегося пагубной слабости, присущей человеческой натуре, считали преступником. Образу обаятельного жулика, Робин Гуда, благородного разбойника, отводилось особое место в георгианской культуре.

Но с 1823 года повешению подлежали лишь люди подлинно дурные, которые наглядно проявляли глубокую порочность своей натуры и в корне отличались «от тех, кто приходил полюбоваться на их казнь. Эта инаковость, отличие от большинства — основная особенность созданного Де Квинси образа «блистательного убийцы».

В 1849 году Диккенс, как это нередко с ним случалось, сыграл роль барометра общественного мнения. Если он счел зрелище казни через повешение отвратительным и оскорбляющим человеческие чувства, значит, подобного мнения придерживалось и подавляющее большинство его читателей. Те, кто причисляли себя к людям цивилизованным, более не чувствовали потребности лицезреть умерщвление негодяя. Эту процедуру они предпочли полностью передоверить властям.

В практику закон был внедрен не сразу, но перемену он наметил, и последнее публичное повешение состоялось в 1868 году. Смертная казнь по-прежнему применялась, но в отсутствие зрителей, за стенами тюрьмы. И это послужило необходимым условием, предварившим появление в литературе классического детектива. Центром интереса детективного романа, в отличие от мелодрамы или «страстей за пенни», стало не столько наказание, сколько раскрытие преступления.

Еще одна грустная новость: умер основатель Новосибирского крематория и Музея мировой погребальной культуры Сергей Якушин, сделавший для продвижения Новосибирска, кажется, больше, чем нынешняя мэрия в полном составе. «Посмотреть на верблюда в крематории» — до сих пор обязательный пункт у многих понаезжающих. Хороший был человек, мир его праху.

https://youtu.be/97PLeFxWJ0g

Ок, нужно было, чтобы вышел трейлер «Красной шапочки» (чудовищной), чтобы я узнал настоящие имена и фамилии Лёвы Бидвы и Шуры Бидвы, и как теперь перестать шутить про «Волки уходят в небеса»?

Не пропустите суперраспродажу от «Манн, Иванов и Фербер» в честь 17-летия издательства: до 10 июля можно со скидками до 93% купить отличные книжки, которые без скидок вам никогда не позволит купить жаба. (И «Хаоса» Хартфорда среди них, увы, нет.) Я выбрал 15 книг на 3500 рублей, чтобы стала бесплатной доставка, а сэкономил 16445 рублей. Вот всегда бы так и со всем.

Оказывается, в «Сколково» — в той самой «Матрёшке», где Медведев и Собянин вещали на «Открытых инновациях», — теперь снимают ютуб-шоу «НЕИГРЫ» (как «Игры для твоей вечеринки», только со здоровенными бюджетами); в смысле занятно, что именно в «Сколково» (скучаю по нему).

Сомневался, читать ли — еще одна книга про сторителлинг, пятая у меня за три года. Уже плюс-минус понятно, что без упоминания пещерных людей у костра на первых страницах не обойдется, и так далее. Но у «Искусства сторителлинга» получается быть интересным — из-за историй известных и малоизвестных ораторов, чьи речи и достижения мы видим в книге. «У меня есть мечта» и «Мы будем сражаться на пляжах», Брэнсон и Джобс, Опра и Стинг, Крис Хэдфилд и Джон Лассетер, Ice Bucket Challenge и «Карандаш надежды» — чем неизвестнее (мне) и неожиданнее персона и событие, тем увлекательнее рассказ. Потому что автор и сам хороший рассказчик: эта книга больше про бизнес, и тональность у нее коучевская (Тони Роббинс тут тоже есть), но непосредственно истории людей изложены так классно, будто ты слушаешь их у того же костра. В книге «Иллюзия правды» (читал их подряд) сторителлинг как «секретный ингредиент, на который полагается современная экономика» тоже фигурирует: историями торгуют все, но продают те, кто рассказывает их круче.

Мать Кэт годами терпела своего алкоголика-мужа, прежде чем, наконец, пришла к выводу, что единственный способ сохранить себя, Кэт и двух младших дочерей — уехать. Переезд не означал автоматического решения всех проблем: следующие три года мать Кэт кормила свою семью на 10 долларов в неделю, в основном замороженной лазаньей и мясными консервами.

Когда Кэт училась в школе, все семейство существовало на одну зарплату матери, трудившейся помощницей администратора. Старшая дочь хотела помогать семье и рьяно принялась за поиски работы, по ее словам, «как только вошла в возраст, в котором это было уже законно». В 17 лет Кэт нашла работу с частичной занятостью. После уроков она переодевалась в коротенькие оранжевые шорты, обтягивающую маечку и подавала куриные крылышки в ресторане Florida Hooters. Такую работу гламурной не назовешь, но она научила девушку руководить кухней и управлять персоналом.

Это был важный шаг, потому что Кэт не только помогала матери, но еще и копила деньги, чтобы стать первым представителем своей семьи, перед которым откроются двери колледжа. И, как следовало ожидать, еще до окончания средней школы целеустремленная девушка собрала достаточную сумму, чтобы поступить в университет Северной Флориды, где планировала получить диплом инженера. Она добилась замечательного прогресса за очень короткое время, и казалось, что все и дальше пойдет гладко, вплоть до дня «кухонного восстания».

Однажды, отрабатывая свою смену, Кэт услышала громкий гул голосов из кухни, за которым последовал внезапный хлопок дверью, и весь персонал кухни дружно покинул рабочие места. Впоследствии выяснилось, что повара поругались с менеджером. Они ушли прямо посреди смены, оставив Кэт и других официанток лишь гадать, как посетители получат заказанную еду, не говоря уже о том, как сами официантки получат свои чаевые. Но девушка сумела в тот день, как говорится, «принести домой бекон», потому что сама же его и приготовила.

«Я побежала в кухню и стала готовить куриные крылышки. Между прочим, жарить куриные крылья в крохотных оранжевых шортиках — очень плохая идея», — вспоминает она.

Кэт взяла на себя ответственность, став союзницей менеджера и остальных работников, и сумела успешно предотвратить ресторанную катастрофу. В этот момент она открыла в себе дар.

«Официально я была никем, — рассказывала она. — Мать-одиночка, алкоголик-отец, работа в Hooters. Если смотреть только на факты, получается не слишком убедительное резюме. Но в реальной жизни, если вы позвали меня возглавлять свой бизнес, то не прогадали».

Кэт была настолько «козырной картой», что начальство доверило ей обучать персонал новой франшизы Hooters в Австралии. Но она столкнулась с несколькими препятствиями. Прежде всего, девушка еще никогда не летала самолетом, у нее не было паспорта, и она ни разу не выезжала за пределы США. А самое главное, ей недоставало уверенности.

То, что было совершенно ясно ее начальнику, было еще не ясно ей.

За ответами она обратилась к самому вдохновляющему руководителю из всех, кого знала, — своей маме. Рассказала ей о своем желании взяться за эту работу и про парализующий страх неудачи. Мать Кэт порывисто обняла дочь за плечи и сказала:

«Ты способна сделать что угодно, и я рассчитываю, что ты сделаешь всё».

И Кэт полетела в Австралию.

Она больше не управляет тем рестораном Hooters в Австралии, хотя сделала его успешным предприятием. Кэт Коул ныне является президентом Cinnabon, франшизы общей стоимостью в 1 миллиард долларов с 1,1 тысячами торговых точек в 56 странах. Более того, она была назначена президентом Cinnabon в возрасте 32 лет и вошла в число самых успешных молодых американских руководителей бизнеса. Коул добилась замечательного карьерного успеха, но никогда не устает напоминать своим слушателям:

«Моя история интересна только в том случае, если вы понимаете, откуда я взялась».

Особое мнение по поводу строения единорогов существовало и на Руси, да и само слово отличалось: единорога наши предки называли «инорогом». Из-за специфики перевода с немецкого языка (а информацию черпали из европейских источников) на Руси стало бытовать мнение, что единорог похож на лису.

https://gorky.media/reviews/fantasticheskie-tvari-i-kak-oni-pozhivayut/

Сегодня, кстати, День веры в единорогов.

И Earthrise, и The Blue Marble дали человечеству понять раз и навсегда, что мы лишь гости на этой планете, что Земля существовала задолго до нашего появления и просуществует еще миллионы лет после того, как век человека будет закончен.

https://knife.media/space-ecology/

Юрию Николаевичу Чумакову сто лет. Официально сегодня, но вообще неделю как: из-за какой-то путаницы, не помню, его зарегистрировали позже. Великий человек, настоящий, горжусь, что знал его и писал у него диплом. Это интервью «Новой Сибири» выложил в фейсбуке Игорь Лощилов — других источников, увы, нет.

Советский политический режим был основан на разрыве между тем, что декларируется, и тем, что происходит, между риторикой и практикой. Приспосабливаясь к этому циническому режиму, советский человек должен был сам становиться циником — как это описывается во многих исторических исследованиях. Фигура трикстера появляется как эстетическое оправдание такого цинизма. Советский трикстер показывает, что цинизм — это не обязательно стыдно и противно.

https://www.kommersant.ru/doc/5445280

Финал третьего сезона «Пацанов» вышел эпичнее предыдущих двух, также впечатляющих. В конце первого сезона мы вместе с Бутчером узнаем, что у Хоумлендера есть сын, в конце второго Райан демонстрирует свои сверхсилы в столкновении с Грозой, и логично, что развязка третьего — когда нам уже кажется, что сцена в «Утюге» последняя, — тоже связана с пацаном. И что-то подсказывает, что в четвертом сезоне роль Райана станет еще значительнее. Критики ругали третий сезон за серьезную мину, за то, что в сериале стало «меньше жести, больше политики», а мне кажется, что там по-прежнему всего вдоволь. Хотя смертей в последней серии можно было бы сделать и побольше: кого-то могли бы и не щадить, кого-то давно уже пора убить, а они всё тянут. Подождём четвертый сезон; линия с кандидаткой в вице-президентки, у которой ребенок, как мы увидели, тоже получил какие-то сверхсилы, представляется пока самой перспективной.

Жизнь балабановцев не была длинной — с 1987 по 2012 год. Эти годы между черточкой на памятнике ироничным и горьким образом, в балабановском духе, совпадают с жизнью России, которая уже не вернется. Рождение первого балабановца совпало с рождением новой страны, смерть последнего — с рождением другой новой страны.

https://knife.media/balabanovtsy-odyssey/

«Афиши-Воздух» давно нет, Сапрыкин даже в «Полке» не работает уже, но кого волнует фактчекинг, кроме занудного меня?

Но сам текст о «Страдающем Средневековье» интересный, факт.

«Сука» Пилар Кинтаны чем-то похожа на прозу советских «деревенщиков»: Сибирь или Колумбия, не важно, раз беды одни и те же, и вайб такой же. Главной героине под сорок, она живет с мужем-рыбаком в богатом доме, за которым присматривает, пока хозяева в отъезде (и вряд ли вернутся — дом напоминает им о сыне, в смерти которого винит себя героиня), и переживает, что у нее нет детей и уже, кажется, не будет. Когда, практически случайно, она заводит собаку, ту самую суку из названия, ей приходится открывать в себе ранее скрытые чувства, но не всегда, скажем так, успешно. Коротенький, на 120 страниц, но очень насыщенный роман можно прочитать как книгу о судьбе женщины в мужском мире (неслучайно у супруга героини уже есть три собаки, все кобели, с которыми она не может найти общий язык), о материнстве, жертвенности и ответственности. Ждать от такой книги хэппи-энда было бы слишком самонадеянно, и мало где пометка «содержит сцены насилия» на обложке была настолько подходящей. Впечатлительным собачникам лучше не читать.

Рохелио выходил на поиски вместе с Дамарис каждый день. Они побывали и за Ла-Деспенсой, дошли до рыболовной фермы и даже проникли на закрытую территорию военно-морского флота, что было запрещено. Там сельва оказалась еще более мрачной и таинственной, со стволами деревьев толщиной в три Дамарис, если их поставить спиной к спине, и подложкой из палой листвы такой толщины, что ноги порой утопали в ней до середины голенища резиновых сапог.

Из дома они выходили после обеда и возвращались поздно вечером или ночью, полумертвые от усталости, с ноющими во всем теле мышцами, с порезами от пампасной травы, покусанные насекомыми и потные или — вымокшие до нитки, если попадали под дождь.

Пришел день, когда Дамарис сама, без всякого нажима с его стороны и безо всяких там скептических комментариев, поняла, что собаку им никогда не найти. Они стояли перед огромной трещиной в земле, заполняемой снизу морской водой. Прилив был в своей высшей точке, волны с силой бились о скалы, и их окропляли брызги от самых высоких волн. Рохелио объяснял: чтобы перебраться на другую сторону, им придется ждать отлива — пусть море отступит как можно дальше, и тогда они смогут спуститься в провал, а потом подняться по скалам с другой стороны, только очень осторожно, чтобы не соскользнуть вниз, потому что камни скользкие, покрыты илом. Дамарис его не слушала. Мыслями она вернулась в то место и время, когда погиб Николасито, и, погружаясь в отчаяние, прикрыла глаза. Теперь Рохелио говорил, что еще можно было бы прорубить себе путь вокруг провала при помощи мачете, но проблема в том, что на той стороне полно колючих пальм. Дамарис открыла глаза и перебила его.

— Собака погибла, — сказала она.

Рохелио взглянул на нее, пока не понимая.

— Эта сельва — чудовище, — пояснила она.

Слишком их много, этих скал, покрытых илом, и волн, как та, что унесла покойного Николасито; слишком много гигантских деревьев, да и те с корнем вырывают грозы, а молнии рассекают пополам; слишком часты обвалы; слишком много ядовитых гадюк и змей, способных заглотить оленя, и летучих мышей-вампиров, высасывающих из животных кровь; слишком много растений с шипами, пронзающими ногу насквозь, слишком много потоков в ущельях, превращающихся после ливня в реки и сметающих все на пути… А еще с той ночи, как убежала собака, прошло двадцать дней — слишком много.

— Пошли домой, — сказала Дамарис, на этот раз — без слез.

Рохелио подошел, сочувственно заглянул ей в глаза и положил на плечо руку. В ту ночь они снова любили друг друга, как будто бы с предыдущего раза не прошло десять лет. Дамарис даже допустила для себя мысль: а вдруг на этот раз она забеременеет, но на следующее утро сама над собой посмеялась, потому что ей ведь уже исполнилось сорок — возраст, когда женщины засыхают. <…>

«А я всегда была сухой», — горестно подумалось Дамарис.

Несколько дней они с Рохелио были вместе. Она рассказывала ему, как развиваются события в дневном телесериале, а он ей — что видел и о чем думал, пока охотился, рыбачил или косил траву на газоне. Вспоминали прошлое, смеялись, обсуждали новости и вечерний сериал, а потом оба шли спать, как в самом начале, когда ей было восемнадцать и она еще не начала страдать от того, что не может забеременеть.

Но как-то утром, когда Дамарис собирала в кухне завтрак, она уронила чашку из сервиза, привезенного Рохелио из последней его поездки в Буэнавентуру.

— И пары месяцев они у тебя не продержались, — с досадой проговорил он, — тяжелая у тебя рука — что есть, то есть.

Дамарис ничего в ответ не сказала, но в ту же ночь, когда телевизор выключили и он попробовал ее приобнять, она увернулась и ушла в ту комнату, где спала одна. И какое-то время разглядывала свои руки. Они были большие, с толстыми пальцами, сухими огрубевшими ладонями и глубокими, словно трещины в сухой земле, линиями на них. Мужские руки, руки каменщика или рыбака, что легко вытянут из моря громадную рыбину. На следующий день ни один из них не сказал «Доброе утро», и оба опять стали держаться друг от друга на расстоянии, не смотрели в глаза, спали в разных комнатах и говорили только самое необходимое.

Для меня это просто слова: «изнасиловали и убили»,
Просто фото со спутника, серый неровный квадрат.
Образ братской могилы прекрасен,
Если рядом нет брата в могиле,
Если он не гниет, твой недавно расстрелянный брат.

Если «связаны руки», это значит, что связаны руки.
Если рядом пасутся менты, это не «закатали в бетон».
Если я потеряю лицо, будут просто похабные звуки.
Если он потеряет лицо,
То останется только жетон.

Если вынуть кишки, то останется тело пустое,
Это вовсе не та пустота, про которую пишешь в Фейсбук.
Запах трупа в театре — не метафора труппы в простое,
Запах трупа в театре — это твой разложившийся друг.

И пока из меня вытекают слова, а не гной,
Я не вправе сказать,
что война происходит со мной.

Женя Беркович

Тяжеловато представить, что нынешние дети и подростки, как мы в свое время, читали бы повести Марка Твена про приключения их сверстников на Диком Западе. Благодаря сказкам Александра Волкова слово «Канзас» знакомо нам с детства, но мало кто сейчас открывает эти книги. «Редкая отвага» Дэна Гемайнхарта — вполне достойный вариант на замену. 13-летнему Джозефу в поисках проданной без его согласия лошади приходится проехать несколько штатов и пережить кучу приключений. Сирота Джозеф напоминает Гека Финна только отчасти, и мальчик-китаец А-Ки на негра Джима похож лишь как «необычный спутник главного героя», но Гемайнхарт не мог, конечно, не держать их в уме. Книжку он сочинял будто по учебнику для писателей (транспортные средства перепробованы все, а цель путешествия постоянно переходит из рук в руки, чтоб испытаний было побольше, и т.д.), но это совсем не значит, что она не получилась живой. Главное, от этих игр в ковбоев и индейцев веет нежным желанием рассказать такую историю, от которых ты ребенком тащился сам.