Меня иногда занимал вопрос: все точно знали, какая книжка запрещенная, какая нет. Но ни я, и никто из моих знакомых никогда не видел этого списка. Все знали, и никто не видел.

https://gorky.media/context/v-1985-m-ya-kopiroval-1984-oruella/

Про full-time hobby очень хорошо, ну и в целом интересное интервью.

Когда я ошибаюсь в подаче счетчиков горячей и холодной воды в МФЦ, у меня случается почти паническая атака. И право говорить для меня — это право разбираться в первую очередь с самой собой. У меня, правда, есть глубинное, совершенно неосознанное чувство, что стоит тебе допустить ошибку, то все, тебе кирдык. И я понимаю, что в том, что сейчас называют универсальным словом «страх», есть не только страх, там еще и вина, и стыд. Поэтому мы терпим и молчим. И это очень поддерживается нашей культурой: молчать и не высовываться.

https://www.kommersant.ru/doc/6480301

В 1998 году британская художница Трейси Эмин сняла двухминутное видео «Оммаж Эдварду Мунку и всем моим мертвым детям» на пристани у дома Мунка в Осгордстранде. В нем лежащая на деревянном настиле пристани Эмин в позе эмбриона кричала на фоне фьорда. Снять фильм Эмин решила, когда приехала в Норвегию после выкидыша: «Я не ела и не спала несколько недель. Приехала в Норвегию и пошла к своей любимой картине, но просто выразить ей свое почтение мне оказалось недостаточно, я захотела запрыгнуть в нее и взять крик к себе на руки».

https://www.kommersant.ru/doc/6493424

В свежем номере «Афиши»:

Юрий Сапрыкин-старший — про дух времени и «Мастера и Маргариту»

Гид Романа Волобуева по программе Берлинского кинофестиваля 2024 года

Станислав Зельвенский — об оскаровском номинанте «Американское чтиво»

Светлана Кесоян об отмене сериала «Джулия»

Алексей Васильев — о том, кому нужен «Поцелуй» Билле Аугуста

Первые серьёзные отношения завязались у Андрея Звягинцева ещё в то время, когда он учился в новосибирском театральном училище. Его избранницей стала актриса Вера Сергеева, служившая в театре «Старый дом». Она была на несколько лет старше будущего режиссёра, проводила Андрея в Армию, а вскоре после этого узнала о своей беременности. Она родила двух сыновей, правда, один из них прожил всего неделю. Несмотря на разницу в возрасте, Андрей и Вера казались гармоничной парой, однако жить вместе они так и не стали. После армии Звягинцев уехал в Москву, а Вера осталась в Новосибирске, так их отношения и закончились. Но ошибку своего отца режиссёр не совершил, связи с сыном Никитой не потерял.

https://kulturologia.ru/blogs/070224/59051/

Ничего себе, про Звягинцева и Веру Сергееву (Сельма из «Танцующей в темноте») вообще ничего не знал.

Российская империя проигрывает Крымскую войну, английский флот не оставляет от Петербурга камня на камне, и доктор Даль объявляет общий сбор. Используя свой дар путешествовать во времени, Даль заимствует Пушкина, Лермонтова, Гоголя и Чехова из их таймлайнов, зная, что только они могут спасти Отечество, создавая гениальным словом новые реальности. Ни он, ни его супергерои пока не знают, что им противостоят английские супергероини — Анна Радклифф, Мэри Шелли, Джейн Остин и Ада Лавлейс. Да, дамы тоже кое на что способны, что бы там ни думали эти мизогины из школьного курса по русской литературе!

Постмодернистские игры в чужие тексты переплетаются в «Поэтах и джентльменах» Юлии Яковлевой с мистической фантастикой. Первая же глава сообщает о шотландских стрелках: атакуют ночью, умирают при свете дня. Дальше — круче: у адмирала исчезает нос, «негром» Дюма оказывается Пушкин, исход обороны Севастополя зависит от гоголевского ч/ю… Если, читая эту книжку, вы не испытаете счастье, подумайте: точно ли вы любите читать?

— Господа!.. Я предлагаю нам всем…

— О мой бог, — пробормотала Остин, — сейчас она предложит фанты на поцелуи.

— …мир! — пьяно объявила Шелли.

Все лица замерли. Было слышно, как со свечи упала капля воска.

Голос Мэри наполнился огнем:

— Мы все, здесь собравшиеся, так… сильны! Могущественны! Так умны! Искусны! Мы — истинные поэты! Давайте же прямо здесь помиримся! И сочиним человечеству утопию, какой оно еще не знало! Про всеобщее счастье! Про золотой век! Без эпидемий! Без нищеты! Без оков брака! Без войн!

На слове «утопия» Радклиф на миг закатила глаза. На слове «без брака» закатила глаза и Остин.

Но важное слово было сказано: мир.

— Что же, господа? Мир?

Молчание явно затянулось. Как назло, проклятый барабанчик тоже перестал вращаться. Тишина распирала стены.

— Мы? — нарушил ее Лермонтов ядовито.

— Мы! — радостно тряхнула наполовину раскрутившимися локонами Шелли. — Мы поэты. Не будем же мы придираться к терминам. На этой высоте гениальности проза и поэзия равны.

Лермонтов побледнел, тщательно отделив одно слово от другого:

— Прошу прощения?

— Что она сказала? — всполошился Чехов, которого способность к иностранным языкам покидала вместе с веселыми парами пунша.

— Говорит, ее книжки не хуже твоих, — надменно перевел Лермонтов.

Чехов надул щеки:

— Ну сударыня…

Дамы переглянулись. Интонацию его они поняли. Но понадеялись, что неправильно.

— Женщина не может быть поэтом, — быстро уточнил Лермонтов. — Женщины даже судят о литературе вкривь и вкось.

На щеках Радклиф загорелись два розовых кружка. Им навстречу поползла розовая волна из декольте.

— И это говорите вы! — проскрипела она.

— Вы полагаете, я не имею права?

— Все вы… — обвела их глазами Радклиф, — не создавшие ничего оригинального. Не предложившие ни одной смелой идеи. Ни одного по-настоящему своего характера. Только и знающие, что подражать! Обезьянничать! И кому?.. Лорду Байрону!

Остин холодно уточнила:

— О, вы не совсем правы, госпожа Радклиф. Они не обезьяны. А обезьяны обезьян. Ибо подражают даже не самому Байрону, а его подражателям. И после этого еще смеют судить? Утверждать, что женщина не может быть поэтом? Самоуверенность людей заурядных меня всегда поражала. Но что поделать, широта и благородство ума свойственны только гениям. Нельзя требовать благородства от посредственностей…

Мэри Шелли спрыгнула со стула. Встала рядом с Остин и Радклиф.

Пушкин побледнел.

— Разумеется, женщина может быть поэтом. Отчего ж не может. Была у нас. Одна, — холодно возразил Лермонтову он. Якобы возразил — потому что его лицо дышало гордым негодованием и было обращено на дам. — Пописывала в рифму. Авдотья Глинка. Грязная шея. Дырявые чулки. Запах изо рта.

Дамы окаменели.

— Вы уверены? — уточнила Остин.

— В грязной шее? О да. Она не соизволяла вымыть ее даже перед выходом в свет.

— А вы? Господин Гоголь? — позвала Анна с досадой, которую не признала бы сама. — Вы тоже так считаете? Каково ваше мнение?

Тот шмыгнул за Пушкина, пискнув:

— Пушкин — наше все.

Радклиф проглотила сухой комок:

— Что ж, господа. Благодарим за чудесный вечер. Мы были бы счастливы остаться еще, но боюсь, уже поздно.

Вдруг Остин придержала ее за руку. Да, она тоже считала самообладание главной добродетелью. Но не сейчас:

— Выходит, господа, мира вы не хотите?

Опытным слухом Пушкин сразу же распознал интонацию будущего дуэлянта.

— Никто подобного не утверждал.

— В таком случае вас не затруднит взять свои слова обратно?

Пушкин всегда был учтив с дамами, но то ли пунш, то ли сравнение с Байроном сделали свое негодное дело, и Пушкин ответил Остин как джентльмен джентльмену. То есть тщательно оскорбительным поклоном:

— Касательно оценки поэтических способностей прекрасного пола? Боюсь, что нет. Моя оценка — результат многих лет холодных наблюдений. Все остальные свои слова я с превеликим удовольствием и немедленной готовностью возьму обратно, чтобы вернуть ваше расположение и снова увидеть благосклонную улыбку на вашем лице.

— Превосходно, господа. — Теперь Остин чувствовала, что в спину ей дышит гневное согласие подруг. — Если мира вы не хотите, нам остается — война!

Для промышленника пчела — это в первую очередь с/х животное, а теоретическая необходимость переключиться на другой вид деятельности не рассматривается им как личная трагедия.

Зима приходит, думаешь, вот займусь свиньями, козами. Считать начинаешь — невыгодно, еще и пролететь можно.

Пчеловод, Ульяновская область, 55 лет

https://gorky.media/fragments/dohnut-lyudi-a-pchely-gibnut/

Судя по всему, интересная книжка, не хуже книжки про гострайтеров (та же тоже фонда «Хамовники»).

Феликс Сандалов больше не главред Individuum, его место занял Алексей Киселев: «На первом этапе я вижу свою роль как диспетчера поездов, следящего за тем, чтобы они вовремя отправлялись и приезжали, как минимум не врезаясь друг в друга. И я не единственный, слава богу, кто составляет их расписание». Долгих лет любимому издательству, конечно, но как-то тревожно стало.