Меня иногда занимал вопрос: все точно знали, какая книжка запрещенная, какая нет. Но ни я, и никто из моих знакомых никогда не видел этого списка. Все знали, и никто не видел.

https://gorky.media/context/v-1985-m-ya-kopiroval-1984-oruella/

Про full-time hobby очень хорошо, ну и в целом интересное интервью.

Когда я ошибаюсь в подаче счетчиков горячей и холодной воды в МФЦ, у меня случается почти паническая атака. И право говорить для меня — это право разбираться в первую очередь с самой собой. У меня, правда, есть глубинное, совершенно неосознанное чувство, что стоит тебе допустить ошибку, то все, тебе кирдык. И я понимаю, что в том, что сейчас называют универсальным словом «страх», есть не только страх, там еще и вина, и стыд. Поэтому мы терпим и молчим. И это очень поддерживается нашей культурой: молчать и не высовываться.

https://www.kommersant.ru/doc/6480301

В 1998 году британская художница Трейси Эмин сняла двухминутное видео «Оммаж Эдварду Мунку и всем моим мертвым детям» на пристани у дома Мунка в Осгордстранде. В нем лежащая на деревянном настиле пристани Эмин в позе эмбриона кричала на фоне фьорда. Снять фильм Эмин решила, когда приехала в Норвегию после выкидыша: «Я не ела и не спала несколько недель. Приехала в Норвегию и пошла к своей любимой картине, но просто выразить ей свое почтение мне оказалось недостаточно, я захотела запрыгнуть в нее и взять крик к себе на руки».

https://www.kommersant.ru/doc/6493424

В свежем номере «Афиши»:

Юрий Сапрыкин-старший — про дух времени и «Мастера и Маргариту»

Гид Романа Волобуева по программе Берлинского кинофестиваля 2024 года

Станислав Зельвенский — об оскаровском номинанте «Американское чтиво»

Светлана Кесоян об отмене сериала «Джулия»

Алексей Васильев — о том, кому нужен «Поцелуй» Билле Аугуста

Первые серьёзные отношения завязались у Андрея Звягинцева ещё в то время, когда он учился в новосибирском театральном училище. Его избранницей стала актриса Вера Сергеева, служившая в театре «Старый дом». Она была на несколько лет старше будущего режиссёра, проводила Андрея в Армию, а вскоре после этого узнала о своей беременности. Она родила двух сыновей, правда, один из них прожил всего неделю. Несмотря на разницу в возрасте, Андрей и Вера казались гармоничной парой, однако жить вместе они так и не стали. После армии Звягинцев уехал в Москву, а Вера осталась в Новосибирске, так их отношения и закончились. Но ошибку своего отца режиссёр не совершил, связи с сыном Никитой не потерял.

https://kulturologia.ru/blogs/070224/59051/

Ничего себе, про Звягинцева и Веру Сергееву (Сельма из «Танцующей в темноте») вообще ничего не знал.

Российская империя проигрывает Крымскую войну, английский флот не оставляет от Петербурга камня на камне, и доктор Даль объявляет общий сбор. Используя свой дар путешествовать во времени, Даль заимствует Пушкина, Лермонтова, Гоголя и Чехова из их таймлайнов, зная, что только они могут спасти Отечество, создавая гениальным словом новые реальности. Ни он, ни его супергерои пока не знают, что им противостоят английские супергероини — Анна Радклифф, Мэри Шелли, Джейн Остин и Ада Лавлейс. Да, дамы тоже кое на что способны, что бы там ни думали эти мизогины из школьного курса по русской литературе!

Постмодернистские игры в чужие тексты переплетаются в «Поэтах и джентльменах» Юлии Яковлевой с мистической фантастикой. Первая же глава сообщает о шотландских стрелках: атакуют ночью, умирают при свете дня. Дальше — круче: у адмирала исчезает нос, «негром» Дюма оказывается Пушкин, исход обороны Севастополя зависит от гоголевского ч/ю… Если, читая эту книжку, вы не испытаете счастье, подумайте: точно ли вы любите читать?

— Господа!.. Я предлагаю нам всем…

— О мой бог, — пробормотала Остин, — сейчас она предложит фанты на поцелуи.

— …мир! — пьяно объявила Шелли.

Все лица замерли. Было слышно, как со свечи упала капля воска.

Голос Мэри наполнился огнем:

— Мы все, здесь собравшиеся, так… сильны! Могущественны! Так умны! Искусны! Мы — истинные поэты! Давайте же прямо здесь помиримся! И сочиним человечеству утопию, какой оно еще не знало! Про всеобщее счастье! Про золотой век! Без эпидемий! Без нищеты! Без оков брака! Без войн!

На слове «утопия» Радклиф на миг закатила глаза. На слове «без брака» закатила глаза и Остин.

Но важное слово было сказано: мир.

— Что же, господа? Мир?

Молчание явно затянулось. Как назло, проклятый барабанчик тоже перестал вращаться. Тишина распирала стены.

— Мы? — нарушил ее Лермонтов ядовито.

— Мы! — радостно тряхнула наполовину раскрутившимися локонами Шелли. — Мы поэты. Не будем же мы придираться к терминам. На этой высоте гениальности проза и поэзия равны.

Лермонтов побледнел, тщательно отделив одно слово от другого:

— Прошу прощения?

— Что она сказала? — всполошился Чехов, которого способность к иностранным языкам покидала вместе с веселыми парами пунша.

— Говорит, ее книжки не хуже твоих, — надменно перевел Лермонтов.

Чехов надул щеки:

— Ну сударыня…

Дамы переглянулись. Интонацию его они поняли. Но понадеялись, что неправильно.

— Женщина не может быть поэтом, — быстро уточнил Лермонтов. — Женщины даже судят о литературе вкривь и вкось.

На щеках Радклиф загорелись два розовых кружка. Им навстречу поползла розовая волна из декольте.

— И это говорите вы! — проскрипела она.

— Вы полагаете, я не имею права?

— Все вы… — обвела их глазами Радклиф, — не создавшие ничего оригинального. Не предложившие ни одной смелой идеи. Ни одного по-настоящему своего характера. Только и знающие, что подражать! Обезьянничать! И кому?.. Лорду Байрону!

Остин холодно уточнила:

— О, вы не совсем правы, госпожа Радклиф. Они не обезьяны. А обезьяны обезьян. Ибо подражают даже не самому Байрону, а его подражателям. И после этого еще смеют судить? Утверждать, что женщина не может быть поэтом? Самоуверенность людей заурядных меня всегда поражала. Но что поделать, широта и благородство ума свойственны только гениям. Нельзя требовать благородства от посредственностей…

Мэри Шелли спрыгнула со стула. Встала рядом с Остин и Радклиф.

Пушкин побледнел.

— Разумеется, женщина может быть поэтом. Отчего ж не может. Была у нас. Одна, — холодно возразил Лермонтову он. Якобы возразил — потому что его лицо дышало гордым негодованием и было обращено на дам. — Пописывала в рифму. Авдотья Глинка. Грязная шея. Дырявые чулки. Запах изо рта.

Дамы окаменели.

— Вы уверены? — уточнила Остин.

— В грязной шее? О да. Она не соизволяла вымыть ее даже перед выходом в свет.

— А вы? Господин Гоголь? — позвала Анна с досадой, которую не признала бы сама. — Вы тоже так считаете? Каково ваше мнение?

Тот шмыгнул за Пушкина, пискнув:

— Пушкин — наше все.

Радклиф проглотила сухой комок:

— Что ж, господа. Благодарим за чудесный вечер. Мы были бы счастливы остаться еще, но боюсь, уже поздно.

Вдруг Остин придержала ее за руку. Да, она тоже считала самообладание главной добродетелью. Но не сейчас:

— Выходит, господа, мира вы не хотите?

Опытным слухом Пушкин сразу же распознал интонацию будущего дуэлянта.

— Никто подобного не утверждал.

— В таком случае вас не затруднит взять свои слова обратно?

Пушкин всегда был учтив с дамами, но то ли пунш, то ли сравнение с Байроном сделали свое негодное дело, и Пушкин ответил Остин как джентльмен джентльмену. То есть тщательно оскорбительным поклоном:

— Касательно оценки поэтических способностей прекрасного пола? Боюсь, что нет. Моя оценка — результат многих лет холодных наблюдений. Все остальные свои слова я с превеликим удовольствием и немедленной готовностью возьму обратно, чтобы вернуть ваше расположение и снова увидеть благосклонную улыбку на вашем лице.

— Превосходно, господа. — Теперь Остин чувствовала, что в спину ей дышит гневное согласие подруг. — Если мира вы не хотите, нам остается — война!

Для промышленника пчела — это в первую очередь с/х животное, а теоретическая необходимость переключиться на другой вид деятельности не рассматривается им как личная трагедия.

Зима приходит, думаешь, вот займусь свиньями, козами. Считать начинаешь — невыгодно, еще и пролететь можно.

Пчеловод, Ульяновская область, 55 лет

https://gorky.media/fragments/dohnut-lyudi-a-pchely-gibnut/

Судя по всему, интересная книжка, не хуже книжки про гострайтеров (та же тоже фонда «Хамовники»).

Феликс Сандалов больше не главред Individuum, его место занял Алексей Киселев: «На первом этапе я вижу свою роль как диспетчера поездов, следящего за тем, чтобы они вовремя отправлялись и приезжали, как минимум не врезаясь друг в друга. И я не единственный, слава богу, кто составляет их расписание». Долгих лет любимому издательству, конечно, но как-то тревожно стало.

Еще одна секунда, которую много кто запомнит на всю жизнь. Женя Тимонова этими точными словами выразила вчера ощущение многих от новости, убившей в них остатки надежды.

Я до сих пор помню, что именно я видел 13 октября 2012 года в окна маршрутки №11, когда больничная девушка в трубке сказала про мою маму «Знаете, она вчера умерла в 17:00». Помню, как 2 октября 2009 года Рита сообщила мне про «Две полоски!!!», а 2 октября 2015 года сказала «Давай разъедемся». Как 12 августа 2019 года увидел утром на айфоне сообщения Захаровой о том, что Макеенко больше нет. Как 24 февраля 2022 года сразу после заявления о начале СВО прочитал сообщения о начале войны. Как 17 июля 2014 года по пути в магазин я увидел, как гиркинцы хвастаются в интернетах сбитым самолетом, и как потом выяснилось, что он был не военный. В деталях помню утро 12 июня 2023 года, в мельчайших.

Сам не понимал, насколько он для меня важен, пока он не умер. Это уже Владимир Гуриев, тоже про вчерашнюю новость. Да, прячусь за чужими словами. Своих — нет.

Расставленные по полкам старого доброго икеевского стеллажа, они похожи на виниловые пластинки и бесконечно радуют глаз. Вырос на бумажных журналах, обожаю их и горжусь моей коллекцией. Больше всего (272) здесь «Афиши», около 50 старых номеров мне подарила Вера Полозкова (вёз их из Москвы в двух икеевских баулах). У меня есть почти вся «Русская жизнь» (номер про девяностые кто-то так и не вернул). Другие журналы не так массово представлены: ОМ, «Птюч», Fuzz, Icons, «Мания», «Соль», избранные номера Esquire (было больше, но потом я отнёс всё в «Трубу»), в том числе зарубежные (украинский мне подарил Захар Май), и «Русского Newsweek» (итоговые с 2005 по 2009), The New Yorker и Wired, новосибирские CITY Energy и «Время денег», томские «КоМуз» и «Физкульт-привет», ну и всякое по мелочи, типа Playboy (купил из-за интервью Олега Нестерова). Работая в печатных СМИ, кайфовал от того, что результат работы можно было буквально потрогать и убедиться, что всё было не зря. Поэтому же мне так важны эти журналы на стеллаже.

По мере приближения она беспокоится все сильнее. Говорит, что хочет все запомнить. Как она вообще может столько запомнить? Даже когда наш поезд вползает на станцию, она фотографирует купе, койку, проводницу, пассажирский переход и меня — «Мой первый иностранец!» — так что ее невинное бодрое настроение становится заразительным, и я переношу ее радостное возбуждение на улицы Благовещенска.

https://www.forbes.ru/forbeslife/506387-mezdu-rossiej-i-kitaem-kak-britanskij-pisatel-putesestvoval-po-reke-amur

Осенью 2021 года летал в Хабаровск, смотреть на Амур было некогда (был на набережной только ночью), но его запахи, атмосферу, влияние ощущал даже возле гостиницы, которая была далеко не рядом с Амуром.

А прошлым летом на кинофестивале «Кремний» посмотрел красивый док «Амур. Высокие берега» и проникся суровым величием этой реки. Вслед за иностранными журналистами, для которых, как мы знаем, Сибирь — это всё от Урала до Колымы, хочется всё крутое на Дальнем Востоке называть сибирским. Тот же Амур, например.

За три недели до «Оскара» уже, я полагаю, очевидно, кого наградят в актерских номинациях. Киллиан Мёрфи и Роберт Дауни-младший («Оппенгеймер»), Эмма Стоун («Бедные-несчастные») и Давайн Джой Рэндольф («Оставленные») уже взяли «Глобусы» и «Бафту», а 25 февраля наверняка получат и призы Гильдии киноактеров США. Награды заслуженные, согласен абсолютно (Нолан явно заберет и режиссерский «Оскар», и премию за лучший фильм), скорее бы уже «Бедные-несчастные» появились в нормальном качестве. После 27 февраля должны появиться, ждем.

«Stranger Things в Ростове 90-х» — так звучал авторский питч так и не снятого сериала «для одного российского эфирного канала». Я надеюсь, теперь-то, когда Андрей Подшибякин воплотил эти идеи в книге «Последний день лета», его захватывающую историю все-таки экранизируют. Я бы посмотрел!

Четыре одноклассника в сентябре 1993 года против своей воли будят в Танаисе древнее зло — Того, кто спит под курганами. Он вселяется в людей, управляет ими и питается их эмоциями. В адской атмосфере Ростова начала 90-х (Подшибякин с 2015-го живет в Калифорнии, но город детства помнит: «Всё было ровно так, как я написал») демону есть чем поживиться: город летит к чертям, как и вся страна, вместе с гопниками, бандитами, ментами, наркоторговцами, маньяками и (их не так много) условно «хорошими людьми», чьи эмоции даже более сильны. Плюс в далекой Москве происходит что-то страшное (как говорит герой-восьмиклассник, «Взрослая Хренотень»), и этот исторический фон превращает провинциальный хоррор в нечто большее, чем просто чернуха.

— Слышишь, мразь, — спокойно сказал Шварц, на щеках которого снова начал разгораться румянец. — Я тебя сейчас научу…

Он осекся и улыбнулся. Сися, всё это время настороженно смотревший на старшего пацана, замер: этот оскал явно не подчинялся мимическим мышцам лица. Долю секунды назад Шварц цедил сквозь сжатые губы, а сейчас уже широко и спокойно улыбался.

Глядя перед собой чьими-то чужими глазами.

— Нет, — сказал он.

— Хули нет! — снова заверещал Бурый. Если бы «Нива» не была двухдверной, он, наверное, уже выпрыгнул бы с заднего сиденья на полном ходу. — Это вам похуй, в армейку или на зону! А я ебал такие расклады!

— Да тебя самого на тюрьме выебут, — рыкнул Сися. Несмотря на стремную ситуацию, с каждой минутой становившуюся всё более стремной, промолчать он не смог — Бурый начал его не на шутку бесить. — Плачешь как соска. На зону даже лучше! В армейке увезут на севера — и кукуй там, жопу морозь.

Не снимая ноги с педали газа, Шварц вдруг рывком повернулся к Сисе.

— Песьи умы.

Его голос звучал как пауки, нежно перебирающие лапками под черепной коробкой.

— Шварц, братух, гасись! Размотаемся сейчас! Ты в поряде?!

— Слава, что с ним? — вякнул сзади Бурый. — Что он буровит?! Он, по ходу, съехал с песьего ума.

Последние два слова Бурый произнес тем же паучьим голосом, которым только что разговаривал Шварц. Сисю затрясло. Парализованный ужасом, он видел, как Шварц начал снимать ногу с газа, но сделать этого не успел — нога, словно обретшая собственную волю, с силой опустилась обратно. «Нива» с ревом рванула вперед, содрогаясь на неровной дороге. Под капотом что-то нехорошо задребезжало. Голос Мистера Малого замедлился до нечленораздельного воя.

— Вы так от них отличаетесь.

— Слава, я разобью окно! Я прыгну! Мне страшно!

За какие-то десять минут Бурый проделал путь от грозы района (точнее, одного двора в этом районе) до охваченного истерикой мальчика, по чьим веснушчатым щекам катились крупные слёзы.

— Мне приходилось голодать годами, десятилетиями, веками, — продолжал Шварц сквозь улыбку. — Должен признать, это делало меня неразборчивым в пище. Когда на кону стоит выживание, вкус отступает на второй план.

— Ебни его! Сися, уеби ему! Он поехавший! Мы сдохнем сейчас из-за него, ты что, не видишь?!

Бурый осекся и оскалился.

— Тс-с-с! — сказал Бурый самому себе.

Он вдруг дернулся вперед, врезавшись лицом в металлическую спинку переднего сиденья, откинулся назад и снова с силой впечатал лицо в подголовник, потом снова, снова и снова, словно наказывая самого себя за неведомые, но страшные прегрешения. Сначала сломался его нос. Потом челюсть. Потом надбровная дуга. Даже теряя сознание, Бурый продолжал улыбаться ошметками губ.

— Если ты скажешь хоть слово, — с улыбкой обратился Шварц к Сисе, — то вырвешь свой язык. Это будет мучительно и долго, но, уверен, ты справишься.

В груди у Сиси кольнуло. Он вдруг понял, что выражение «умереть от страха» — не преувеличение.

— О чем я?.. Ах, да. В голодные времена я был вынужден пробавляться низшими существами: овцами, стервятниками, собаками. Как ни удивительно, разум пса на вкус почти такой же, как человеческий. Правда, песий ум — пресный.

Сися медленно потянулся в направлении дверной ручки. Самоубийственная скорость и перспектива размазаться по дороге пугали его меньше, чем то, что сейчас сидело в нескольких сантиметрах от него.

— Мне доводилось есть более вкусных собак, чем вы. Но за последнюю тысячу лет я сильно проголодался.

Забыв об осторожности, Сися дернул ручку — и визгливо выругался: двери «Нивы» были заперты. Он начал трясущимися пальцами отковыривать пимпочку перед стеклом.

Бурый позади бился, как пойманная на блесну рыба, и хохотал захлебывающимся смехом, забрызгивая салон кровью из своего раскрошенного лица.

Шварц замотал головой и выпустил руль из ослабевших рук. Его вырвало.

Под капотом «Нивы» что-то громко лопнуло — и автомобиль, потеряв управление, понесся в кювет.

В последнюю секунду перед тем, как мир превратился в алый лязг, неведомая деталь магнитолы встала на свое место. Вой прекратился, и Мистер Малой успел энергично сказать:

— …ать молодым!

Теперь с пенсионной карты хозяйки «Пароса» удерживают половину средств в счет компенсации судебных издержек.

https://daily.afisha.ru/relationship/26860-dolma-i-dolgi-kak-vladelica-kafe-paros-lishilas-sobstvennosti-i-deneg/

Обязательных для посещения мест в Москве (каким 10-12 лет назад была, скажем, Даниловская мануфактура) у меня осталось немного, лишь два с ходу и смогу назвать — «Фаланстер» Бориса Александровича да «Парос» Сусанны Христофоровны.

Я уставший старый клоун, я машу мечом картонным, и в лучах моей короны умирает светоч дня.

Мальчику с фотокарточки сегодня сорок. Не скажу, что представлял свое сорокалетие так, потому что не мог никогда такое представить.

Но пока мне рот не забили глиной, из него раздаваться будет лишь благодарность.